«наукова думка»



Сторінка17/26
Дата конвертації19.02.2016
Розмір5.65 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   26

В кабаке было несколько знакомых крестьян. Они окружили Мыколу, стали с ним здороваться, принялись утешать, но он стоял как столб, не спуская глаз с того места, на котором только что стоял кабатчик. Долго-долго так простоял бедный человек, а потом обратился к людям:

— Люди добрые, да как же это может быть? — спро-сил он глухим дрожащим голосом.

— Что ты поделаешь, куманек, с ним, когда все в его руках? — сказал один.

— И никакого на это права нет?

— Нет.


— Так! — сказал Мыкола и замолчал, только круп-ньге жгучие слезы покатились по его бледному, измучен-ному, запыленному лицу.

— Люди добрые,—> сказал он, спустя минуту,— возь-мите вы, пожалуйста, эти деньги и отдайте и£ моей жене. Мне они не нужны. Кланяйтесь ей от меня и скажите, что я скоро вернусь. А о том, что тут было с Шиндером у меня — ни слова ей! Слышите, ни слова!

— Хорошо, куманек, ладно!

— А теперь прощайте!

Он нахлобучил шапку и ушел. Солнце горело кроваво-золотым огнем над самим западом. Кровавой полосой (шестела Свича на темно-зеленой равнине, извиваясь меж-ДУ лозняком. Шумела вода по камням. Воробьи чирика-ли в лозняке, а в сердце бедного Мыколы клубилось горе.

IV

На днях, около того времени, когда все это происхо-дило, в Людвиковке случилось событие. В одном кабаке близ долины, стоявшем на пустыре среди поля, ночью вырезали всю семью кабатчика. Только один мальчик спасся каким-то чудом, спрятавшись за трубой, и расска-зал потом об убийстве. Людей, совершивших убийство, оп не знал и даже не понимал их языка. Подозрение пало на двух итальянцев, работавших в Людвиковке. Их арес-товали. Итальянцы эти работали «на спуске». Это была очень опасная работа. Один лесистый холм был в сторо-не от воды, так что некуда было спускать с него сруб-ленные деревья, потому что кругом были совсем неприступніше, огромными ^камнями заваленные дебри. А деревья на этом холме были, как нарочно, самые лучшие, самые рослые. Директор лесопильни думал, думал, ка-ким бы образом до них добраться, и, наконец, придумал. На половине высоты холма вытекал из-под скалы не-большой родник, который малым потоком падал вниз и, бурля, терялся между скалами, чтобы далеко под горой успокоиться и тихо впасть в Свичу. От этого родника директор приказал выстроить спуск прямо к фабричному двору. Этот спуск был просто небольшим водопроводом, сложенным из толстых деревянных брусьев, в виде длин-ного желоба. Он протянулся, как струна, от фабрики над ужасной, усеянной камнями и поросшей ежевикой и диким кустарником, пропастью, вдаль, к самому сердцу йротивоположной горы. Go дна пропасти водопровод ка-



зался толстым канатом, а козлы, на которых он опирал-ся, казались длинными жердями, которыѳ вот-вот заша-таются и упадут. По этому деревянному желобу текла вода из родника, при помощи которой легче было спускать дерево сверху к лесопильне. Но вода сама не могла гнать таких огромных стволов, хотя с них сдирали кору для того, чтобы они лучше скользили. Поэтому двоє ра-бочих должны были постоянно таскать эти бревна по спуску вниз. Это делалось таким образом, что рабочий, зарубив топор крепко в один конец бревна, хватался обе-ими руками за топорище и, ступая по краю желоба, всем телом вися над ужасной пропастью, тащил по скользко-му дну желоба за собой бревно. Нескоро это подвигалось, и работа была опасная, так как, если бы только топор вырвался из бревна, или руки рабочего соскользнули с топорища, то рабочего ждала неминуемая, очевидная гибель на дне страшной пропасти. Потому-то местные ра-бочие ни за что не соглашались на эту работу, хотя директор предлагал за нее по два гульдена в день. Только упомянутые два итальянца согласились и, действительно, вот уже три месяца справлялись с этой работой удачпо. Другие же рабочие боялись даже смотреть на них, когда они, откинувшись над пропастью, тащили бревна вниз по спуску. Правда, рядом с главным желобом положены были на козлах доски, чтобы удобнее было ходить, но если бы топор вырвался из дерева, доска не могла бы спасти рабочего.

Итак, когда Мыкола вернулся назад в Людвиковку, место двух арестованных итальянцев было свободно.

— Господин директор,—сказал Мыкола, входя в фабричную контору,— вот я опять к вам пришел просить работы.

— Работы? — пробормотал директор.— Ну, хорошо. Вот тут на спуске єсть работа, хочешь?

— На спуске? — пролепетал Мыкола.

— Я тебе хорошую плату дам, два гульдена в день. Хочешь?

Мыкола задумался, холодом обдало его от этой мысли, но другого выхода он не видел. Да, впрочем, о чем ему было теперь еще заботиться?

— Ладно, господин директор! — сказал он.— Пойду на спуск, божья воля!

— Неужто пойдешь? — сказал директор и взглянул на него с удивлением. Он сам теперь как будто испугал-ся смелости Мыколы.

— Да, пойду! — твердо повторил Мыкола.

На другой день около спуска собралась целая толпа рабочих и фабричних надзирателей — хотели видеть, как Мыкола справится со своей головоломной работой. Мыко-ла был уже в лесу. Там слышны были ауканье и крики рабочих, стук топоров и треск падающих деревьев. Вот уже повалили огромный ствол в желоб. Бедое, обнажен-ное от коры, смолистое дерево блестит на солнце. Вот и Мыкола. Он перекрестился, схватил обеими руками ог-ромный топор с длинным крепким топорищем и, взмах-нув им над головой, вогнал его изо всех сил в более тол-стый конец ствола.

— Ну, благослови, господи! Трогай!..

Мыкола схватил топорище, свесился совсем над пропастью и, при помощи других рабочих, тронулся с места.

— Тише, тише! — кричали снизу.

Ствол довольно легко подвигался по дну спуска. Микола шел беспечно по доске, шаг за шагом. Он уже под-ходил к самому страшному месту над пропастью. Кто побоязливее, отворачивался, не будучи в состоянии винести вида этого человека, идущего, будто по нитке, между жизнью и смертью.

— Спаси его, господи! — шептали рабочие.

— Интересно, перейдет ли он? — шептал директор.

А Мыкола все шел. Он впился глазами в ствол и в

блестящий топор, который, словно большой зуб какого-то лютого зверя, вонзился в белое блестящее тело ствола... За топором и стволом он уже ничего не видел, ничего не слышал. Он и страха не чувствовал. Ему казалось только, что это он глазами держится за ствол, а отведи он на минуту глаза от ствола, тут ему и смерть.

Но что это?.. Дрожит ли его рука? Или топор в дереве задвигался?.. Мыколу что-то сдавило за сердце. Он чувствовал, что топор вогнан слабо и... вот-вот вырвется. Он хотел остановиться и поправить его, но его как будто что-то гнало дальше. Он взглянул вниз, в пропасть, и голова у него тотчас закружилась, в глазах потемнело, и одно только слово вирвалось из его уст:

— Боже!

Один общий крик тревоги вырвался в ту же минуту нз груди всєх, смотревших по другую сторону. Мыкола только мелькнул и вниз головой полетел в продасть. На нервом же остром утесе голова его разбилась в куски, сдовно тыква.



— Боже! — крикнули рабочие и побежали вниз, хотя и знали, что для бедного Мыколы нет уже спасения.

Его похоронили за Свичей у подножья высокой горы. Зеленая, поросшая мхом и полевыми цветами поляна, с двух сторон окруженная рекой, но поднятая над уров-нем реки так, что вода никогда ее не заливает, хранит в себе его тело. Свича брызжет и ревет вблизи, словно в бессильной злобе за свою жертву. Со всех сторон за-думчиво глядят высокие горы на незначительную зеленую могилку на одном берегу и на большую фабрику с красной трубой — на другом. В орешнике поет кукушка, будто спрашивает: «Кто тут? кто тут?» А чижик в высо-кой траве звенит в ответ: «Несчастливец! несчастливец!»

Только злая пестрая сойка дразнит: «Сам, сам вино-ват! Да! да!..»

ХОРОШИЙ ЗАРАБОТОК

Я человек бедный. Земли у меня нет ни пяди, всего-навсего одна избенка, да и та старая. А тут жена, двоє деток, дай им бог здоровье; надо как-нибудь прожить, как-нибудь перебиваться. Два мальчика у меня — один четырнадцати, другой двенадцати лет — служат пастухами у добрых людей, за это получают харчи и кое-какую одежонку. А жена прядет, тоже малость зарабатывает. Ну, а я старик, что я могу заработать? Вот разве пойду время от времени в соседний вырубленный лесок, нарежу березовых прутьев да и вяжу метелки всю неделю, а в понедельник берем мы с женой по вязанке веничков на плечи и тащим на базар в Дрогобич. Не бог знает какой заработок, по три, по четыре крейцера 102 от метлы, да еще помещику платим за прутья, ну, так много ли останется? Да делать нечего, надо зарабатывать, надо как-нибудь перебиваться с хлеба на квас.

Да и какая наша жизнь? Картошка да борщ, иногда каша какая-нибудь да хлебец, какой попадется: ржаной, так ржаной, а то ячменный или овсяный — и за то бла-годарим бога. Еще летом полгоря. Все-таки заработаешь что-нибудь у богатея: там за роями на пчельнике при-смотришь, там сад постережешь, там сено или снопы убрать поможешь, а не случится этого, так пойдешь к ручью с сеткой, поймаешь какую-нибудь рыбку или утречком за грибами в лес отправишься,— ну, а зимойни-чего этого нет. Что дадут люди за работу летом, тем и кормимся, а частенько и в кулак трубим с голоду. Из-вестное дело, бедняки-«халупники» 103!

Ну, вот видите. А еще нашелся добрый человек, что и нашему богатству позавидовал! Слишком, дескать, много у тебя, дед, добра, жирно, мол, будет, избалуешься! Так вот же тебе! Да и задал такого, что господи твоя воля!

Послушайте, как это было.

Йду я как-то раз по городу, метлы связанные на палке за спиной у меня, йду и смотрю по сторонам, не ма-шет ли кто-нибудь мне рукой или не зовет ли еврейка: «Человек, человек, почем метлы?» А тут народу вокруг гибель — вестимо, базарний день. Оглядываюсь это я, вдруг вижу, идет позади господчик, горбатый, головастий, как сова, а глаза серые да зльте, словно жабьи. Идет и все на меня поглядывает. Я остановился, думаю, не надо ли ему меня, а он ничего, остановился тоже и смо-трит себе в другую сторону, ровно ему дела до меня нет. Йду я дальше, он опять за мной. Мне что-то жутко стало. Будь ты не ладен, думаю,— что это такое? Как вдруг еврейка кричит:

— Человек, человек, почем метлы?

— По пять,— говорю.

— Ну, как это по пять? Возьмите три!

— Давай четыре.

— Нет, три.

— Нет, четыре.

Сторговались мы за три крейцера с половиной. Я свою вязанку с плеч долой, развязываю себе преспокойно, даю еврейке метлу,— вдруг горбатий господин тут как тут.

— Почем продаєте метелки? — спрашивает меня.

— По пять крейцеров, милый барин,— говорю,— купите, хорошие метлы.

Он взял одпу, попробовал...

— Да, да,— говорит,— грех что сказать, метлы хорошие. А вы откуда?

— Из Манастырца.

— Да, да, из Манастырца. А вы часто метелки продаєте?

— Нет, не часто. Так вот, раз в неделю, по понедель-никам.

— Так, так, по цонедельникам! А много вы так ка-ждый понедельник продаєте?

— Да как случится, милый барин, иногда и я, и жена продадим все, что принесем, а иногда и не продадим.

— Гм, так вы и с женой. Значит, вы оба по такой связке приносите?

— Да это, ваше благородне, смотря как требуется. Летом их меньше продается, так я и делаю меньше. А осенью да зимой, так этого товара больше идет.

— Да, да, разумеется. Я, вот видите ли, поставщик императорских магазинов, так мне бы нужно таких мете-лок много, этак сотню. Вы (?ы могли к следующей неделе сделать для меня сотню метелок?

Я немного подумал, да и говорю: — Отчего же, сде-лаю. А куда вашей милости доставить?

— Вот сюда,— сказал господин и указал на один дом,— но помните же, принесите. Я вам сейчас и заплачу. А почем, говорите, штука?

— Да уж, если вашей милости угодно оптом брать, так я уступлю дешевле, по чегыре.

— Нет, нет, нет, не надо, не уступайте! Я заплачу и по пять!

— Дай бог вам здоровья’ хороший мой барин!

— Ну, ладно, прощайте! Так помните же, через не-делю приходите!

С этими словами господин пошел себе, прихрамывая, куда-то дальше, а я остался.— Вот так, думаю, славный-то барин, даже уступать не велел, а ведь экую уйму метел заказал! Ведь это целая пятишница будет, господи! А я то, прости господи моє прегрешение, уже и злое помышление о нем стал иметь, когда он этак за мной следил. Ну, дай ему господи долго жить! Хоть раз да по-пался и мне хороший заработок!

Бросился я скорей за своей старухой. Уж там продали мы, нет ли, весь свой товар, купили скорей соли, спи-чек, чего там еще надо было, да и домой. Говорю я ста-рухе, что вот, мол, так и так, хороший заработок случил-ся, хватит, дескать, теперь и на подати да еще и ей на зиму обновка будет. Она тоже обрадовалась.

— Надо будет, говорит, приняться за работу нам обойм, а то ты один за неделю не справиться с работой. Так я уже своє отложу.

Хорошо. Вот так-то калякая, торопились мы домой, чуть не бегом, чтобы, видите ли, времени не тратить,

В тот же день бросились мы оба к работе, словно к горячим щам. Прутьев натащили целую скирду — сов-сем фабрика в избе! Я ветки обламываю, она листья об-дергивает, даже кожу на ладонях ссадила, а я потом тол-стые концы ножиком обрезываю, складываю, вяжу, палки строгаю — кипит работа! Подошло дело к воскресенью, ан сотня метел уж и готова и в связки по двадцать пять штук связана. Так оно и прилажено, чтобы каждый из нас мог взять по две такие связки, как сумы переметные, на плечи: ужевка через плечо, одна связка на груди, а другая на спине висит. Берем мы это в понедельник по дубпне в руки, связки на плечи — и марш в город! Жа-рища такая, что упаси царица небесная! Пот градом ва-лит, в горле пересохло, да делать нечего! Уж коли заработок, так заработок.

Приходим в город, все евреи на нас глаза вытаращили. Не видывали, знать, чтобы кто-нибудь такие огромные связки нес.

— Послушайте, дядя,— насмехаются надо мной,—■ ко

му вы лошадей продали, что сами подводу с прутьями тащите? .

— Дядя, а дядя! — кричат другие.— У кого это вы березовий лесок купили? Это вы с бабой лесок-березнячок продавать принесли? А что возьмете за березнячок?

А мы ни слова. Еле дышим, а йдем, как только глаза не лопнут. Наконец, с божией помощью, доползли до того дома, где барин ждать его приказал. Пришли мы, остановились у крыльца да бац связки оземь, а сами как мертвые попадали на эти связки, да и сопим, высунув языки. Ждем-пождем, как вдруг скрипнуло ОКОШКО, ВЫ-глянул наш баринок.

— А,— говорит,— это вы, мужичок.

— Точно так, ваша милость, это я с метлами.

— Хорошо, хорошо, я сейчас к вам выйду.

Запер он окно. Ждем мы. Много погодя — пришел.

— Ну, что же вы, принесли метелки?

— Точно так, ваша милость, сотню, как приказать изволили.

— А, вот как, это хорошо. Только знаете ли что, мне их теперь не надо, возьмите себе, пусть еще у вас побу-дут до некоторого времени, а то и продать можете... А когда мне будет цужно, я вам дам знать. А теперь вот возьмите эту записку, покажите ее войту 1, так он уж вам скажет, что надо делать.

— Ну, как же это? — говорю я.— Ваша милость заказали, а теперь и не берете?

— Нет, не беру,— говорит он таково ласково,— потому что мне теперь не надо. Но вы не бойтесь, я вас не забуду. Вот вам записка, возьмите!

— Да на что мне ваша записка? Что я с ней сделаю?

— Возьмите, возьмите,— говорит он,— а впрочем, не хотите, воля ваша. А теперь подите с богом.

Я уже, правду сказать, собирался распустить язык против него, но он повернулся да и шасть назад в дом. Мы остались точно холодной водой окаченные. А потом, нечего делать, забрали метлы и пошли на базар, чтобы хоть немного распродать.

Как вдруг, так через неделю, зовет меня войт. Что за беда? — думаю. Прихожу, а войт смеется, да и говорит:

— Ну, дед Панько (меня все зовут дедом, хотя я еще не так стар), вот тебе благовестник!

— Какой такой благовестник? — спрашиваю, а сам диву дался.

— А вот какой, погляди! — да и вынул бумагу, ту самую, что намедни барин мне давал, развернул ее и стал читать что-то такое, из чего я как єсть ничего не понял, кроме своего собственного имени.

— Ну, что же тут такое сказано? — спрашиваю.

— Сказано, дед, что ты большой богатей, по сто метел каждую неделю продаешь, деньги лопатой гребешь, вот и велено поставить тебе эту пьявку.

— Какую пьявку? — спрашиваю, а сам ушам своим не верю.

— Листочек, братец.

— Листочек?. Какой такой листочек? Для кого?

— Эх, дед! Не притворяйся глухим, пока впрямь не оглох! Конечно, не для меня, а для тебя! Такой лист прислали, что ты должен платить кроме домашнего еще ре-месленный налог по пять гульденов 1 в год.

— Пять гульденов в год? Господи! Да за что же это?

— За метлы! Слышь, господин податной комиссар по-дал на тебя бумагу, говорит, ты по сто метел в неделю продаешь.

Я стал, как тот святой Симеон Столпник, что, говорят, пятьдесят лет столпом стоял. Словно я дурману паелся.

— Господин войт,— говорю ему наконец,— я не стану платить.

— Обязан!

— Нет, так-таки и не стану. Что вы со мной сделае-те? Голому нечего за пазуху спрятать! Ведь вы сами внаете, что я на метлах за весь год едва пять гульденов заработаю.

— Да мне что знать? Господину комиссару лучше из-вестно! — говорит войт.— Моє дело подать получать, а не хочешь платить, так я экзекутора пришлю.

— Эка беда! хоть сейчас присилайте! У меня экзеку-тор скорей издохнет, чем что-нибудь найдет.

— Ну, так продадим избу и огород, а вас на все че-тире сторони. Цесарская казна должна своє получитьі

Я так и ахнул как подстреленный.

— А видишь,— говорит войт,— ну, что, будешь платить?

— Буду,— говорю, а сам себе на уме.

Прошло три года. Я не платил ни крейцера. Когда приходила экзекуция, так мы с бабой прятались в ракит-ник, словно от орды, а избу запирали. Вот экзекуторы придут, постучат, побранятся, да и прочь уйдут. Два раза хотели силой вломиться в избу, да оба раза добрые люди упросили. Только на четвертий год сорвалось. Ни просьби, ни слезы не помогли. Недоимки за мной набралось что-то гульденов на двадцать. Приказ был из город а сейчас же внести деньги, а иначе описать избу. Я уже и не прятался никуда, вижу, не поможет. Ну, и что же? Назначили продажу, оценили моє добро в круглых двадцать гульденов. Подошел тот день, забарабанили, вызывают покупателей... «Кто даст больше?» — какое, никто и два-дцати не дает. Десять... двенадцать... едва-едва до пятна-дцати дотянули, да и продали. А я в хохот да и говорю войту:

— Вот видите, как я вас поддел? Разве я вам не го-ворил, что с голого нечего содрать?

А войт мне на это: — Чтоб тебя, дед, чёрт забрал, ка-кую ты штуку выдумал!

Избу нашу купил кабатчик на свиной хлев, а мы с бабой, как видите, в углах живем. Живем себе по-старому, пока бог грехам терпит. Она прядет, мальчики па-сут людям скот, а я метлы вяжу, вот так себе перебиваємся и без бумажки.

І

Однажды в воскресенье, в прекрасный весенний пол-день, двоє полицейских, сидевших в «стражнице» 104 дро-гобыцкой общины, были очепь удивлены. В «стражницу» привели какого-то господина, молодого еще, среднего рос-та, в запыленном, но довольно приличном костюме.



— Откуда этот? — спросил капрал и смерил молодого человека с голови до пят своими посоловевшими от пьян-ства глазами.

— Староство105 прислало, он пойдет «цюпасом»106,— ответил полицейский, который привел господина.

— М-м-м,—■ промычал капрал и уставился глазами в стоявшую перед ним тарелку с остатками мяса и салата, а потом несколько поднял их, чтобы полюбоваться «галь-бой» 107 пива, ждавшей своей очереди.

Полицейский, между тем, вынул из-за пазухи бумагу и подал ее капралу. Это был приговор староства. Капрал взял бумагу в руки, развернул, посмотрел там и сям и начал разбирать по складам фамилию приведенного «цю-пасника», но, не будучи, видимо, в состоянии справиться с этой работой, спросил его самого:

— А как вас зовут?

— Андрей Темера.

— А откуда?

— Из Тернополя.

— Из Тернополя? Гм! А чего же это вас занесло сюда из Тернополя? А?

Темера как будто и пе слыхал этого вопроса,— стоял и рассматривал стражницу. Шляпу и пальто он положил на стул.

— Зачем вы сюда приехали? — спросил опять капрал, уже несколько грозно.

Темера спокойно и твердо ответил:

— Это неважно.

Капрал вытаращил на него глаза, потом опомнился.

— Нет, позвольте, как неважно? Извольте ответить на мой вопрос!

— Это вас не касается, вы не должны задавать мно об этом вопросы.

Капрал покраснел от злости, но прикусил язык.

— Да вы, молодой человек, слишком умны, как по-смотрю на вас. А каким ремеслом балуете?

— Это уж моє дело,— ответил Темера и принялся ходить по стражнице, поглядывая в окна на гимназический сад, залитый зеленью разных деревьев. По извилистым до-рожкам сада ходили празднично одетые люди разных со-словий, все такие веселые, свободные... Оттуда слышался и детский звонкий смех, и женские серебристые голоса, и какой-то нежный шепот из глубины листвы, сквозь шум и шелест живой, роскошной растительности. Облач-ко тоски и сожаления пробежало по красивому, молодому лицу Андрея, сердце его сжалось от какой-то тревожной мысли, губы судорожно дрогнули, глаза так и впились в это зеленое озеро, дышащее негой в ярких солнечных лучах.

— Ого, молодой человек, да вы, право, чересчур даже умны, как я вижу, а ведь еще молоды,— говорил капрал, подавляя злобу, и осушил полкружки пива.— Это нехорошо так рано умнеть: такие люди недолго живут. Ну, так не угодно ли вашей милости пожаловать в наш «зал»? У нас тут єсть для таких умных господ отдельный зал, чудный зал, ха-ха-ха!

Темера быстро обернулся. На лице его видно было бес-покойство.

— А господин инспектор скоро придет? — спросил он.

— О, скоро! — ответил насмешливо капрал.

— Так, может быть, я подождал бы его здесь? — ска-зал Темера, не обращая внимания на тон, каким было сказано это «скоро».

— Э, да все равно, з десь ли, там ли,— ответил капрал, только там побезопаснее, там для вас, господин, самое настоящее место. Нуте-ка, будьте любезны, потрудитесь.

— Но я бы просил оставить меня здесь, если можно,— просил Темера.

— Нельзя, господин, никак невозможно,— говорил капрал слащавым тоном, довольный, что можно было ото-мстить непокорному.

— Господин капрал,— вмешался полицейский, сидев-ший до сих пор молча за столом,-— да ведь там тесно, во-семь душ! Не лучше ли оставить этого господина здесь, пока господин вахмистр придет?

— А? что? — гаркнул капрал.— Восемь душ? А мне какое дело? Где восемь, там п девятый влезет. А впро-чем, пусть и здесь останется, только на твоей ответствен-ности.

— На моей? Да что же я такое? Как я могу брать на свою ответственность арестанта!

— Ну, если не можешь, так не суйся со своим рылом, куда тебя не спрашивают,— отбрил капрал, взял с ве-шалки ключ и пошел вперед. Темера взял свою шляпу и пальто и пошел за ним.

Сени были невелики и вели с одной сторони к длин-ному, теребовльскими плитами мощеному крыльцу, а с другой — на коридор. Сверху лился яркий солнечный свет и достигал до самого коридорного порога. В коридоре не было никого. Стены были чистые, крашеные, пол камен-ный, потолок легкий несводчатый,— все это придавало коридору довольно свободный, приветливый вид. Идя мимо этих стен, размалеванных зеленими цветами и разводами, никому бы и в голову не пришло, что за ними может скрываться нечто скверное, нечто совершенно противопо-ложное этому виду, нечто совсем противоречащее всяким понятиям о человеческом жилье. Поэтому и наш Темера шел за капралом спокойно, несколько задумавшись, но не

о своей теперешней судьбе, а о каких-то далеких лучших прожитых минутах.

За шаг до порога капрал остановился и зазвенел не-большим железным замком, висевшим у маленькой буко-вой, вымытой и почти неокованной двери. Он долго тор-мошил замок, пока воткнул ключ в скважину. Ключ завизжал каким-то смешным, веселым скрипом, замок звякнул, двѳрь отворилась, капрал отступил, взяв за плечо Темеру и, подталкивая его перед собой, сказал с пьяпой насмешкой: «Ну-с, милости просим!»

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   26


База даних захищена авторським правом ©refs.in.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка