«наукова думка»



Сторінка18/26
Дата конвертації19.02.2016
Розмір5.65 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   26

II

Темера сразу остановился в дверях как остолбенелый. Густой мрак смолой залил его глаза и на минуту ослепил их совсем. В голове его мелькнула мысль, что это открыл-ся перед ним вдруг вход в какое-то таинственное подзе-мелье, о каких он читал в старинных повестях. Внутри этой темной пѳщеры он сразу никого и ничего не мог разглядеть. Словно чья-то невидимая сильная рука схва-тила его за грудь и остановила на пороге, не пуская дальше. Но видимая рука капрала была, знать, сильнее и втолкнула его внутрь, а потом заперла за ним дверь темной западни.



Темера стоял у двери, озираясь, и прислушивался, не раздастся ли человеческий голос, но ничего не слышал. Наконец, несколько погодя, глаза его настолько привикли к темноте и напряглись, что могли уже лучше рассмот-реть новое помещение. Это была конура не более шести шагов длиной и четырех шириной, с одним маленьким ре-шетчатым окном. Окно это было прорублено очень високо, чуть не под самым потолком и выходило на крыльцо, но так, что видно было только серую от времени дрань и балки крыши, нависшей над крыльцом. Солнце никогда сюда не заглядывало. Стены этой конуры были грязны и мерзки неописуемо, а внизу покрыты почти капавшей сы-ростью. Асфальтовый пол был весь мокр от разлитой воды, нанесенной, неизвестно с каких еще пор, грязи и плевков. Дверь с внутренней стороны не была такой жел-той и невинной как снаружи,— напротив, она была черная от сырости и накрест окована двумя толстыми желез-ными полосами, а маленькая квадратная дыра, вырезан-ная для воздуха была заткнута деревянной доской и забита скобой. Посреди камеры стояла узкая железная кро-вать с влажным и грязным, как и все прочее, матрацем, набитым перегнившей соломой, давно непеременявшейся. В углу у стенки другая такая же кровать. Ни простыни, ни какой-либо дерюги, ни обычной арестантской соломен-ной подушки не было. Воздух в камере был спертый и затхлый, потому что ни дверь, ни окно не могли впускать стольно свежего воздуха, сколько было надо. А в углу у двери стояла обычная арестаптская посудина «парашка», накритая для видимости какой-то выщербленной, непри-стающей плотно крышкой, и от нее распространялась удушливая вонь, наполняла камеру и проникала все, окру-жала все предметы в этом адском застенке, обдавая их какой-то атмосферой мерзости и проклятия. Тут же, близ этой посуды, стояла другая — большой, ничем не прикры-тый деревянный ковш с водой,— для питья!

^олго присматривался Темера, сильно напрягая свои непривычные глаза, пока рассмотрел все эти предмета, словно издевавшиеся над ним своей неопрятностыо, своей неестественной гадостыо. Сердце его сжалось, будто в ле-дяных клещах; скверпый, вонючий воздух забил дух, и он закашлялся до слез.

В камере никто не подавал голоса, хотя и слышно было сопенье нескольких как бы придавленных грудей. Темера принялся рассматривать своих товарищей по не-счастью.

На матраце у стенки лежал, расстянувшись и попы-хивая глиняной трубкой, старик лет пятидесяти, с чер-ной, кругло остриженной бородой, с полным, отекшим ли-цом, с деревяшкой вместо правой ноги. Это был, впрочем, плечистый коренастий человек. Его рваная рубаха была грязна, как будто несколько месяцев не бывала в стирке. Он лежал, облокотясь, а ноги укрыл грязным холщевым кафтаном. Его небольшие серые глаза спокойно, немно-го даже насмешливо смотрели на арестанта-барчука.

В ногах старика, согнувшись вдвоє, как собачка, лежал малый черноволосый мальчик в черных городских штанах, в грязной рубахе из тонкого покупного полотна, немилосердно изодранпой повсюду так, что из-под лох-мотьев везде виднелось буро-коричневое тело. Лица его Андрей не мог рассмотреть, так как он крепко спал и не проснулся даже от стука двери.

На другой кровати лежал человек средних лет, креп-кий, приземистый, с бритой бородой и стрижеными усами. Одет он был поряд очно и еще не слишком грязно,— видно было, что он еще недавно угодил в это место «смра* да и печали». Но его угрюмое лицо осунулось, потемпело, как земля, глаза углубились, а мохнатые крепкие руки постоянно сжимали невольпо железные прутья кровати, как бы ища своей обычной работы. Он лежал лицом квер-ху и смотрел прямо в потолок с каким-то влобно-равно-душньш выражением и ни разу не взглянул на нового гостя, пока тот сам не заговорил с ним.

Рядом с ним, а скорее у него в ногах, лежал на сукоп-ном зипунишке, заменявшем подушку, молодой деревен-ский паренек. Его небольшое смуглое лицо сияло здо-ровьем и той чудной, нежной красотой черт, которая часто встречается среди нашего народа, живущего в непо-средственном общении с природой, матерыо всякой красоти. Длинныѳ, мягкиѳ волосы густой волной падали на его плечи, а спереди были подстрижены в кружок. Боль-шие, блестящие, черные глаза светились детским незло-бием и любопытством, разглядывая нового товарища. Только мускулистые, шершавые, сильно развитые руки и ноги свидетельствовали, что этот красавец-парень не в холе вырос, а в тяжелом труде, боролся долго и трудно за своє существование. Андрей, очень впечатлительный ко всякой красоте, долго не мог отвести глаз от этого прекрасного лица, тем более превосходившего красотой мно-гие красивше лица, что его освещал природний ум, пыт-ливость и чистое неиспорченное чувство.

Прочие жители этого «зала» должны были ютиться на полу. Андрей быстро окинул взглядом этих несчастных, разбросавшихся на мокрых, загрязненных, скользких от невысыхающих плевков, асфальтових плитах. Там, к стене, у самой двери лежал старый еврей с необычайно ху-дым и жалким лицом, сухими, как грабли, руками и с кос-мами седых волос на подбородке. Голова его, коротко остриженная, покоилась на мокрой плите, свесившись тя-жело, а на длинной тонкой шее надулись жилы, как на-тянутые веревки. Он крепко спал с раскрытым беззубым ртом, храпел, как надрезанный, а изо рта текла на бороду слюна. Рядом с ним сидел какой-то пьяный оборван-ный мужик в бесполой сермяге, в сапогах, привязанных веревочками, в облезшей барашковой шапке, в полотняних штанах без одной штанины; вместо ремня он был подпоясан лыковым жгутом. Сидя на полу, он тихо всхли-пывал, словно только что перестал плакать.

По другую сторону кровати, у стены против двери лежал какой-то еще молодой человек, лет не более 28— ЗО, с светлым цветом лица, с совсем светлой бородой, с синими глазами и с короткими русыми волосами на го-лове. Его борода, по-видимому, давно не знала ни гребня, ни ножниц и торчала всклокоченная, как разрушенное гнездо дрозда. На этом человеке было напутано и навеше-но столько всякого тряпья, что, лежа на полу, он казался кучей портянок, дышащей глубоким тяжелым дыханьем в этой переполненной и давно непроветривавшейся ко-нуре.

Андрей Темера тревожно, с болью в сердце, долго блу-ждал взглядом по этим телам, по этим человеческим ли-цам и не знал, что думать, что говорить. Столько жгучего, неожиданного и таинственного горя шевелилос^ перед его глазами в этой темной, отвратительной клетке!.. Ведь это все перед ним — люди, его братья, способные так же, как и он, чувствовать и прелесть, и мерзость жизни! А те, которые заперли их сюда и держат в этой омерзительной яме, ведь и те тоже люди, отцы семейств, зарабатывающие хлеб, и тоже способны, как и он, чувствовать прелесть и мерзость жизни 1 Как же это так, что вдруг он видит такую страшную пропасть между людьми и людьми? Что же это такое?.. Андрей опустил голову и плечи словно под тяжелым ударом. Ему сделалось в эту минуту так тяже-ло, так безгранично холодно и тесно сердцу, как будто его кто-то бросил вдруг с привольного ясного света в глу-.бокий колодец, и он упал туда на дно разбитый, ошелом-ленный.— Да я в самом деле на д н е,— подумалось ему,— на дне общества, а вот эти вокруг меня, кто же они, как не по донки общества, как не проклятые парии *, заклейменные страшным позорящим клеймом — нужды?..

III

— А вы, барин, откуда? — первый спросил Андрея старик.



— Из Тернополя.

— Ишь ты! Да как же это случилось, что вас сюда пригнали.

— А вот так и случилось. Я кончил ученье во Львове, ну, и уехал сюда в деревню к одному товарищу занимать-ся с ним. Но, конечно, когда человек за собой ничего дур-

ного пе чувствует, то и не предвидит беды. Не взял я с собой никаких документов, ни паспорта, как єсть ничего,— ну, а тут вдруг приезжаем, встречают нас на пути жандарми, начинают меня допрашивать, откуда и зачем,— увидали, что у меня нет документов, да и отвели меня сюда, в староство,— говорят, что собираются меня отправить по этапу на родину. Вот так-то со мной вы-шло! .

— ІІ-пу и дела! — сказал старик.— Вот видите, барин, и со мной вроде вашего вышло. Я, если знаете, из Воло-щи — деревня тут такая, совсем поблизу. Служил в солдатах... ногу вот потерял в Ниталии 108, ну, а как был уже не годен к службе, отпустили меня. Пришел я домой на де-ревяшке, нет у меня ничего... хоть — милостыни проси, хошь — с голоду пропадай, все равно. А тут, видите ли, силу в себе еще чувствуешь, стыдно побираться, а пахать без ноги некуда. Пошел я в Борислав. Там работа не такая, стоячая, у воротила. Работал я там лет десять, почитай... так зарабатывал, лить бы перебиваться... Да все же, сказать правду, иной раз и не доешь, а все отложишь да припасешь малость на черный день, да на старость лет... Ну, денежка к денежке, кое-что скопилось и оде-жонки прибавилось немножко... Известно, пока жив, о жизни и думаешь... Вдруг посетил господь меня болез-. нью... свалило меня, да так сразу, как будто косой подре-зало. Пролежал я тесть месяцев у еврея в какой-то кле-тушке... еще хорошо, что не зимой... Выхожу, как раз первый снег. Что тут делать?.. Деньги за это время все спустил, одежу пришлось заложить... тут бы полежать еще по слабости, а тут с квартири гонят, нечем платить... пошел би на работу — сил не хватает... Вот горе-злосчастье! Что тут мне делать? Вижу я, как ни вертись, а ничего не поделаешь, взял я — стидно не стидно — сшил себе ко-томку да и пошел в кусочки. Ну, слава богу, прожил я как-то тяжелую зиму, хотел вот весной опять вернуться на работу, как вдруг встречают меня жандарми, вот за майданом 109.

«Ти это откуда, дзяду110

— Да вот, говорю, из Волощи.

«Что? — говорят.— Разве ты не знаешь, что теперь за-прещено чужим нищим по деревням ходить? Каждая де-ревня должна сама своих нищих содержать, а бродяжни-чать не позволяется».— Да я, говорю, не нищий, я так только несколько рар пошел попросить кусочек хлеба, вот болен был, не мог работать...

Какое там! не дали и договорить... еще один, царствие ему небесное, дал такого подзатыльника, что я, как гово-рится, «лысого вола увидал», да и потащили в староство. А там господин исправляющий должность — самого ста-росты не было — даже не выслушал меня, а отправил в «мальш суд» за бродяжество.

Приговорили меня к двум неделям ареста, а потом, чтоб «цюпасом» в деревню. Да вот я уж и отсидел эти две недели, а меня потом перевели сюда, так я тут, слава тебе, господи, и кисну; в пятницу вот полтора месяца ис-полнится. Оно это считается, будто не наказание, а тут, сохрани бог, чтобы и наказания такие бывали!.. Сущий ад, а то и похуже ада! И неизвестно, до каких пор это еще протянется, они тут что-то не очень спешат, пожалуй, и думать забыли.

— Ну, как же вы тут сидите, неужели безвыходно? — спросил Андрей.— На прогулку не пускают?

— Э, какие тут прогулки! — ответил старик, улыба-ясь,— А пускать пускают... каждое утро ходим улицы под-метать.

— Все?

— Нет, вот я и Мытро, вот этот малый бойчук *, да еще Стебельский, вон тот в лохмотьях, а больше никто.



— Ну, а как же остальные? Так никогда и не выходят на свежий воздух?

— Да, не выходят, разве вот этот хозяин иногда ходит в город за хлебом. Ну, а вот этого старого еврея и вон ту плачущую Магдалину в полутора штанах да в половине сермяги всего только сегодня привели, так я еще не знаю, что с ними будет. Да вот еврей, так он уж отсидел там в Бориславе что-то месяца два до «цюпаса»,— говорит, будто его бумаги уже получены, так завтра-послезавтра, пожалуй, пойдет. Мы с ним хорошо знакомы, вертел, бед-няга, вместе со мной воротило в Бориславе не один год.

А теперь, видите ли, гонят всех из Борислава «цюпа-сом», у кого книжки паспортной нет. Так и его поймали.

Андрей посмотрел на жалкое изможденное лицо ев-рея, которое, казалось, состояло из прутьев, обтянутых бурьш морщинистим сафьяном. Тяжелое хрипенье в груди предвещало, что этому человеку недолго осталось жить на свете, а вся его фигура слишком ясно указывала на то, что и прошлая его жизнь была не жизнью, а вечной нуждой и прозябаньем.

— Это душа-человек,— продолжал старик,— золотое сердце. Сам хоть в какой беде, а никогда не станет при других плакаться на своє горе, зато уж другого всегда пожалеет и пособит чем только может, как брат родной. Таких евреев вы немного найдете, право, немного. Оно, конечно, вырос среди наших, бедствовал, работал сызмаль-ства, как и наш брат, так теперь, если бы не эта борода, не пейсы да не лапсердак, никто бы по его натуре не сказал, что оя еврей!

— Ну, а как же вы тут живете? — спросил Андрей, все присматриваясь к этой камере, к которой глаза его начали уже постепенно привикать. Он увидел железную печку, вмазанную наполовину в стену у изголовья той кровати, на которой лежал старик, а на печке увидел большой ржаной хлеб, какой приносят ежедневно торговки из предместья на дрогобыцкий базар.

— Да как живем,— ответил старик,— хлеб жуєм:, да и только всего.

— Один хлеб?

— Один хлеб.

— А горячего ничего?

— Эх, милый барин! Вот уж, с божьей помощью, скоро полтора месяца с тех пор, как у меня во рту не бывало ничего горячего! Да откуда оно возьмется? Дают тебе 14 крейцеров 111 в день, что же за них купишь? За 10 кріей-церов] хлеба на день мало, а тут бы еще соли купить, да луку хоть изредка, вот и конец деньгам. Вон, смотрите, покупаю через день по такому хлебу,— 20 кріейцеров] сто-ит,— иногда мне от него остается кусок на третий день, тогда уж покупаю сыр к луку. Если б были деньги, можно бы купить на базаре теплых рубцов, да что поделаешь, когда чашка-то с ладонь, а пять крейцеров стоит, пешто я ими наемся? — уж лучше я луку себе куплю, за пятак целую связку, хватит на весь день к хлебу. А вот другие, не сглазить бы, и того не имеют; как возьмет каждый из них такой хлебец за 10 кріейцеров] с утра в свои руки, так и не выпустит, нока не съест до носледней крошки, а потом и ждет опять до утра. Только вот этот бойчук де-лает так, как я, берет один большой хлеб на два дня, ну, так ему еще кое-как хватает.

Но он бы мог и лучше устроиться, он ведь не может єсть сухого хлеба, да вот зти — старик ногой указал на спящего мальчика напротив — эти забирают у него. Свой-то с утра съедят, а потом с полдня к нему точно в соб-ственную кладовую: — Мытро, давай хлеба! — А он, ду-рак, и дает.

— Да что же я хлеб буду прятать, а они голодать бу-дут! — отозвался звонким голосом Мытро, и кроткая улыб-ка разлилась по его прекрасному лицу и заискрилась в его больших глазах, придавай им еще более прелести и обаяния.

— Ну, ну, ты, дурачок, посмотрел бы ты, что бы они тебе сказали, если бы у них было, а ты бы голодал. Вы-просил бы тьг у них, да разве что камень — голову проломить!

— Так что,— сказал просто Мытро,— так я бы и не просил у них.

— А ты здесь эа что? — спросил Андрей Мытра, обо-рачиваясь к нему.— За что тебя сюда затащили? Кому ты голову проломил?

Мытро засмеялся.

— Да никому,— сказал он, растягивая по-бойковски звук «а»,— меня взяли из Борислава за то, что книжки нет у меня.

— А тьі откуда?

— Да из Дзвинячего. Мама умерли 1 еще в «коляру» (холеру), а тато (тятя) потом стали пить, продали землю, потом и избу заложили, а прошлой осенью взяли да и померли. А мне-то что было делать? Шли напш парнн в Борислав, вот и я с ними. Ну, да что я там заработаю? Ни договориться не умею, ни потянуть хорошенько нет силы, вот разве мельничку вертеть или из бадьи выби-



1 Украинские крестьянѳ всегда, упоминая об одном из родите-лей, говорят о них во множественном число, часто даже «мои мамо», «мои тато».

рать,— ну, так за это платили по сорока, самое большее по пятидесяти крейцеров в день. Перезимовал я там кое-как, а на весну хотел пойти куда-пибудь служить, как вдруг меня взяли.

— И давно ты сидить?

— Да вот уж месяц,— сказал Мытро спокойно своим ровным, звонким, почти детским голосом,— мы тут все из Борислава,-— продолжал он,— только Стебельский не от-туда.

— Ну, этот, правду сказать, сам себе нашел беду,— сказал старик с печальной улыбкой.— Учений человек, «гимназию» кончил, все классы прошел, да только, види-те ли, здесь (старик похлопал ладонью по лбу) чего-то ему не хватает. Был он писцом в Самборе при старостве, потом у какого-то адвоката, а там и вовсе опустился.

— Дед, дед,— прервал его вялый, как бы полусонный голос Стебельского,— говорите же правду! Что это значит «вовсе опустился»? Как же это я так вовсе опустился?

Старик улыбнулся.

— Да вот, видите ли,— сказал он Андрею,— начало его что-то грызть и мозжить внутри. «Что это,— говорит,— я такое делаю? Вот я здесь пишу, а куда моє писанье го-дится? От него только люди плачут да клянут судьбу. А я еще с них же за это деньги беру!» Ну, и так ему от этих людских слез опостылело писанье, что взял да и бросил. Господское платье своє продал да и стал сам себе все делать. Посмотрите-ка на его мундир! Это он сам себе такое спортняжил!

— Человек, который не может сам себе довлеть,— про-говорил опять Стебельский,— принужден одолжаться у других. А кто одолжается, тот должник... долги надо отдавать. А если кому нечего отдать и не знает, как от-давать? А тут кредитори — мужики, бабьі... плачут, про-клинают! Ночью спать нельзя... страшно... все слышишь плач да проклятия! А пуще всего эти дети —- такие жал-кие, голые, опухшие... и не проклинают, а только плачут да умирают. Как мухи мрут... Я целых два года ни на волос не мог заснуть, все слышал и по ночам этот плач. Должен был все бросить. А как начал сам себе довлеть, то и легче стало.

— Как же это вы сами себе довлеете? — спросил его Темера.

— Как? — и Стебельский обратил свои вялые глаза на него.— Очень просто. Делаю только то, что идет на пользу; конаю, воду ношу, скот пасу. Ем только то, что заработаю. Одеваюсь в то, что сам себе сошью. Сплю на земле. А самое первое дело — не єсть мяса и не брать пера в руки. Потому что мясо приводит человека к дикос-ти, а перо в руках человеческих становится страшнее, чем львиные когти, тигровые зубы и змеиный яд.

— Ну вот, видите,— сказал старик, когда Стебельский кончил свою речь,— все у него этакие вещи в голове ска-чут. Ну, а так он парень здоровый. И работящий, грех что сказать, и душа-человек! Он уж коли что делает, то всю душу свою туда вкладывает. Так вот, говорю я, бро-сил он барство и нанялся к какому-то хозяину на службу. Да что! и там не мог долго видержать.

— Ну, а как же выдержать,— сказал Стебельский рав-нодушно,— когда хозяин-богач понанимал слуг, сам ничего не делает, а слугу, чуть что, бац по уху!

— Вот с ним везде этак было! — сказал старик, сме-ясь.— Совсем так, как в пословице, дурака и в церкви бьют. А жаль его! Ученый человек, из духовных. И книжки еще у него єсть свои, от чтения еще не дал зарока. Даже сюда с собой привез, да полицейские отняли.

— Так откуда же он сюда приехал?

— Да, понимаете, из Самбора. Там, в Самборе жил он себе долго и никто его не трогал, как вдруг весной в этом году услыхал он как-то о призыве, что запасных собирают на ученье. А он видите ли из здешнего округа родом, вот и собрался, приехал сюда, к воинской службе, значит, являться. А у него даже єсть уже отставка, еще с тех пор, как пальцы отморозил.

— Как же ато он пальцы отморозил?

— Я ведь вам говорил, что у него в голове... того... «Ну,— рассказывал он мне как-то сам,— йду я раз зимой, а мороз трескучий; йду я в Самбор из одной деревни, а на дороге лежит какое-то железо, кусок болта, что ли. Э,— говорит,— думаю, кому-то потеря, надо отнесть в по-лицию, пусть объявят». Взял это он, дурак, железо голой рукой да и тащил больше мили...

— Полторьі мили,— поправил его равнодушно Стебельский, который, лежа на полу, слушал этот рассказ. Андрей оглянулся на него, а старик рассказывал дальше, как будто ему не было никакого дела до того, что Стебельский слушал его рассказ:

— Приносит в полицию, а там его подняли на смех. А потом хотят взять от него железо, не тут то было! так в пристыло к руке. Сейчас его в госниталь, да что, ничего не поделаешь, пришлось доктору отрезать у него пальцы.

Стебельский, как бы в подтверждение этого рассказа, поднял вверх правую руку, на которой все пальцы были отрезаны по первый сустав.

— А жаль его, учений человек и никому зла не дела-ет, смирный. Тоже и его должны отправить на родину, вот уж месяц сидит. Да еще мало того, что держат его в таком мучении, дают ему по 14 кр[ейцеров] из его же собственных денег. Потому, как поймали его полицей-ские на самом вокзале, чуть только приехал, так и от-няли у него отставку и 39 гульденов, а теперь на эти деньгп его кормят.

— И свидетельство от гимназии из восьмого клас-са,— дополнил Стебельский,— три книги, 39 гульденов и свидетельство от гимназии из восьмого класса,— пробор-мотал он еще раз, как будто твердил эту фразу наизусть. Потом приподнялся на полу, сел и, повернувшись своим светлым, бесцветным и невыразительным лпдом к Андрею, спросил:

— А, господин... понимает по-латыни?

— Понимаю.

— А по-немецки?

— Понимаю.

— А вы... вы знаете историю Гиндели,— ее у меня от-няли,— три тома: история древности, история средних ве-ков и история новейшего времени.

— Ученый человек... умная голова,— бормотал про себя старик,— и жаль его, что так пропал! Это уж такая вся ихняя фамилия... и мать-покойница так-то пропала.

— А какую школу кончили, господин? — спрашивал дальше Стебельский.

— Я был во Львове на философском отделении.

, — Значит, высшую философию?

— Нет,— сказал Андрей,— философия одна, нет ни высшей, ни низшей, разве менее ложная и более лож-ная,— впрочем, и то еще господь его ведает!

Стебельский слушал эти слова, вытаращив глаза, как-будто не понимал из них ни одной иоты, потом склонил голову и лег на мокрый от плевков пол.

— А вот этот мальчишка,— сказал старик после ми-нутного молчания, указывая ногой на спящего на его кро-вати черноволосого мальчика,— это уже здешний. Это, видно, из тех, «карманных мастеров», не знаю, зачем я на какой конец его тут держат. А сидит уже недели две. Так, что ли, Мытро?

— Да, вот завтра акурат две недели,— подтвердил Мытро.

— Кто его знает, что ему будет, потому что его еще ни разу не звали «на протоку» (протокол).

— Ни разу не звали — за две недели?! — вскричал Андрей.

— Так и ие звали. Сидит и сидит, и ни одна собака нѳ тявкиет, а господину директору и горюшка мало... ну, а вот тот другой — это наш хозяин, этот уже здесь зази-мует.

— Какой другой? — спросил Андрей, не видя никого больше.

— А єсть у нас тут еще один «бургер» 112. Встань-ка ты, лежень! Ну, пошевелись, гнилушка!

На этот вызов старика что-то зашевелилось в совер-шенно темном углу кровати и оттуда, как из могилы, медленно поднялась какая-то страшная фигура, словно выходец с того света. Это был парень лет 24, среднего роста, широколиций, с плоским, как бы прйплюснутым лбом, с небольшими черными усами и бородой, с длин-ными всклокоченными волосами, придававшими еще бо-лее страшный вид его и без того страшному, дикому лицу. Его глаза, большие и неподвижные, светились мертвим стеклянным блеском, блеском сырого, гнилого дерева, тлеющего в темноте. Цвет лица у него, как и у всех жильцов этой норы, был землистый, только у этого несчастного лицо, очевидно, давно было немыто, и грязь корой покрывала его виски. Он был почти совсем голый, так как трудно было назвать одеждой рубашку, от кото-рой только и осталось на нем что воротник, рукава да длинный лоскут, висевший от плеч до поясницы. Больше на нем не было ничего. Андрей даже задрожал от состра-дания и отвращения, увидя это до крайности заброшен-

ное и одичалое человеческое существо. Да не даром же оно одичало! Посмотрев еще раз внимательно на этого че-ловека, Андрей увидал, что ноги у него распухли, как бочонки, и блестели синеватым светом, свойственным во-дянке. Живот его точно так же был страшно увеличен и раздут и напомнил Андрею тех американских дикарей, которые землю едят и которых изображения с такими же страшно раздутыми животами он когда-то видел. Только сильные и здоровые руки указывали на то, что это че-ловек рабочий, хотя какой-то несчастной судьбой оторван-ный от труда и брошенный сюда на свою гибель.

1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   26


База даних захищена авторським правом ©refs.in.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка