«наукова думка»



Сторінка19/26
Дата конвертації19.02.2016
Розмір5.65 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26

— Вот посмотрите, это наш «бургер», а вернее Бовдур сказал старик,— он Бовдур по прозванью. Он здесь в камере хозяин, потому что здесь такой обычай, что если кто дольше всех сидит в камере, тот становится хозяином. А он тут, слава богу, перезимовал. Смотрите, как откормился! Красив, не сглазить бы! Мы его так и держим напоказ, а то, пожалуй, и купил бы кто-нибудь на убой! Теперь мы его даже мало и кормим, лежит себе да лежит, потому, видите ли, так откормился, что даже на ногах едва стоит. Только, если что уж руками сцапает, то и его,— о, руки у него еще крепкие, но это пустяки, с летами пройдет!..

Все в камере захохотали от этих шуток старика, кро-ме Андрея и Бовдура. Последний все еще стоял на том же месте, где впервые показался Андрею, стоял, шата-ясь, на своих толстых, опухших ногах, стоял и тупо смотрел, как будто обдумывая какой-то смелый поступок, а сквозь его открытые синие губы видны были стисну-тые зубы, как будто он собирал все свои силы, чтобы ре-шиться на задуманный поступок. Глазами он медленно водил по камере, хотя взгляд его все останавливался на человеке, лежавшем вверх лицом на кровати и дремавшем под негромкий говор.

— Он у нас ни в город не ходит,— продолжал старик,— ни на работу; сначала сам не хотел, а теперь, пожалуй, и захотел бы, так не пустят.

— Как бы не так, я и сам не хочу! — отозвался хриплим голосом Бовдур.— Черт их побери с их работой! Кто мне за нее заплатит?

Сказав это, Бовдур перешагнул через спящего на полу старого еврея, переступил через хлычущего мужика и нетвердим шагом пошел к ковшу, поднял его вверх, как перышко, выпил воды, потом запустил руку под голову дремлющего мужика, достал небольшую глиняную трубку, выкорпал из нее остатки прокуренпого табака, так на-зываемую «багу», всыпал ее себе в рот и начал медленно жевать, сплевывая время от времени какую-то черную мазь, прилипавшую к стенам и к полу. Исполнив это смелое дело, он даже вздохнул с облегчением, стал посре-ди камеры и махнул рукой:

— Вот и не пойду на их работу! Черта лысого пусть съедят! Лучше тут и сгнию, а не пойду! — при этих словах он опять сплюпул черной мазью как раз над лицом спящего еврея.

— Да за что же тебя тут держат так долго? — спросил дрожащим голосом Андрей. Бовдур уставился на него как-то дико, словно Андрей этим вопросом тронул его в очень больное и неприкосновенное место.

— Держат, потому что держат! — буркнул он, а потом прибавил: — Хотят меня вести «цюпасом» в ту деревню, где я родился, а я им говорю: — Я ни в какой деревне не родился.— А где же ты родился? — Я родился в городе.— Ну, так на чьей земле эта дорога? — Та дорога ни на чьей земле, она сама не земляная: я родился на воде, когда моя мать паромом Днестр перепливала.— А где же этот паром? — Должно бить сплнл по реке, за пазухой у меня его наверное нет.— Ну, а где ти кре-щен? — Я ЭТОГО не помню,— подите спросите тех, кто меня крестил, да счастье-долю отнял.— Ну, а где ти рос? — Среди злих людей.— Да в какой деревне? — Они в каж-дой зльїе!

Вот каков бил мой протокол. Больше ничего не спра-шивали, только приказали привести сюда, да тут, слава богу, заперли, как запечатали, и больше уже не надое-дают никакими этакими дурацкими вопросами.

Бовдур опять плюнул, опять перешагнул через хнн-кающего мужика и спящего еврея и потонул в своем углу, покрив ноги каким-то рваним мешком.

Аидрею сделалось еще страшнее, когда он внслушал рассказ Бовдура. Что же дала жизнь этому человеку? Ка-кие могут бить у него воспоминания, какие надеждн? Он попробовал поставить мысленно себя самого в ото беспросветное положениѳ и почувствовал, ЧТО МЫСЛИ его мутятся, что он скоро задохнулся бы в этой ужасной бездне.

Конечно, раздраженное воображение Андрея много прибавляло тут злого и недоброго, рисовало ему сироту-подкидыша, у всех на побегушках, кому только под руку подвернется, забитого и загнанного с малых лет человечо-ским презрением, не знавшего на своем веку ни радости, ни дружбы, ни любви. А между тем, это было хотя и правда, но не совсем. И у Бовдура были минути счастья и любви, и у него были искрениие друзья, такие же без-выходные горемыки и сироты, как и он,— ну, да все это теперь покрылось густым слоем одичалости и забвения, и мысль его, как проклятая, вертелась между коробкой «баги» и куском хлеба и не касалась ни прошлого, ни будущего. А господам «инспекторам» не к спеху было випускать его,— так и сидел Бовдур, забытый богом и людьми, сидел и опухал, и гнил заживо, забывая все, что когда-то его в мире окружало, и, по мере упадка сил, проникался все большим и болыпим отвращением к труду.

— Так он живет сухим хлебом? — спросил Андрей старика.

— Одним сухим хлебом, вот уже шесть месяцев. Да и то так живет, что как пошлет с утра купить хлеба на 14 крейце$юв, так положит его перед собой да и съест сейчас весь дочиста, а потом и ждет вплоть до другого дня, а то просит у этого глупого бойчука, чтобы ссудил ему вечером кусок хлеба, конечно, без отдачи!

— Ну, и он никогда не выходит из этой конуры?

— Нет, с тех пор, как я здесь, я его еще не видел на дворе. Не знаю, как раньте. Бовдур, ты прежде выходил куда-нибудь?

Бовдур закашлялся сухим кашлем, а потом провор-чал: — Нет, никуда не выходил, только раз к протоколу.

— Ну, как он тут выжил эту зиму в своей адамовой одежде, так я уж решительно не знаю,— сказал старик.— Когда меня привели, так были уже последние морози. Прихожу сюда — стужа такая, упаси господи, а он один в камере' лежит в этом самом углу, где и теперь, и этим же мешком укрыт. Весь посинел, как бузина, а ничего не говорит. Я походил немного, потер руки, а потом вижу, что никакого толку, давай я кричать: «Эй,— кричу,— люди добрые, ведь я пе сын божий, за что ВЫ меня мучаете? Это только фарисеи сына божия так мучили, как вы меняі» Вот они немножко на меня погаркали, а потом взяли да и затопили в печке, хоть для видимости, а все же мы немного оттаяли. И потом, пока пе кончились морозы, так все протапливали хоть через день.

— А пока вас не было, так и не топили? — спросил Андрей, вздрагивая будто от мороза.

— Да вот Бовдур говорит, что топили, только редко, когда им вздумается.

— Ну, отчего же ты не требовал? — спросил Андрей Бовдура.

— Ну да, не требовал! — сердито проворчал Бовдур.— Сначала и я крпчал, так меня колотили, потому что я был один.

— Ты был один! — воскликнул удивленно Андрей.— И долго ты был один?

— Целый месяц. Никого не приводили, а если и приводили, так сажали в другую камеру, назло мне.

— Ну, а доктор сюда никогда не приходит?

— Еще чего захотели! Доктор! А доктор что тут полу-•шт? — сказал с горькой насмешкой старик.

— Но ведь, я знаю, єсть предписание, чтобы доктор каждый день или, по крайней мере, каждую неделю осматривал все арестные дома, насколько здорово там содержатся люди.

— Может быть, где-нибудь и єсть такое предписание, но у нас в Дрогобыче нет! Да какое нам дело до предпи-саний? Мы сами себе господа!

— Так сюда никогда не является никакой надзор?

— Так-таки и не является, и баста.

V

В камере стало шумно. Спавшие проснулись и встали, только Стебельский лежал на месте да Бовдур, положив голову на локоть, тупо и неподвижно смотрел из своего угла, грызя «багу». Старый еврей начал расспра-шивать Андрея сначала по-еврейски, потом по-украин-ски, а сидевший около него на полу мужик опять запла-кал, схватил голову руками и стал раскачиваться взад и вперед, все приговаривая прерывающимся голосом:



— И какое меня-а несчастье понесло-о в этот Дрого-обыч! Не лучше же было мне сидеть спокойно в Борисла-аве! купить бы мне на эти несча-астные пять шісток 1, что я заработал, мучицы для деточек, да и пойти-и-и до-мо-о-ой!..

— Тоже хозяин!— шутил старик,— Проработал день в Бориславе, пять шісток заработал, и вдруг, в празднич-ный день, собрался в Дрогобич хлеба покупать. Да и на-рядился же, не сглазить бы, точно на светлый праздник! Штанишки недурные,— легче ходить, когда поменьше этого холстища навешано на человеке. Сермяжка тоже праздничная,— хотел, видно, полы подобрать, да по ошиб-ке, чай, и оторвал. А то, пожалуй, был где-нибудь в гостях, так друзья-приятели отпустить не хотели, уцепи-лись за полы, ну, а он, грешный человек, тоже не усидел, надо, вишь, в город, на людей посмотреть и себя показать, вот он дерг! полы оставил, а сам от милых дружков тягу! Только что показался, стал на паперти, на самом видном месте, ан тут сейчас архангели подлетели да под ребрышки: милости просим вашу честь, пожалуйте в гор-ницы!

Крестьянин плакал во время этого рассказа, другие смеялись.

— Де-еточки мои! — голосил он.— Что с вами будет?.. Оставил я вас дома без призора, махонькие все, а хлеба ни крошечки! Умрут они, бедные, с голоду, коли я завтра домой не вернусь!..

— Ого, далеко еще это завтра! — сказал черноволо-сый еврейчик.— Надо было сегодня вернуться, а не идти беды искать в Дрогобич! •

— Да молчи ты, не режь меня без ножа! — вскрик-нул крестьянин и, понурив голову, опять захныкал, как ребенок.

— Да нет! — сказал он через минуту решительно,— Они должны меня сегодня отпусгить. В чем же я прови-нился? Разве я обокрал шщ убил кого-нибудь? За что же меня держать? — При этих словах он поднялся с пола и стал у двери, приложив лицо к забитому окошечку, где сквозь небольшую щель было видно кусок коридора и мелькали, как тени, проходившие по коридору полицей-ские.

— Дед Панъко! — окликнул в это время старика дру-гой крестьянин, лежавший лицом кверху на кровати,— дед Панько, не вы ли это вытащили у меня из трубки весь табак?

— Нет, не я,— ответил старик,— там у вас другой гость побывал.

— Кто такой? — спросил крестьянин, грозно сдвинув густые черные брови.

— А вот наш «Бургер»! Смотрите, он еще жует жвачку.

Крестьянин помолчал минуту, злобно поглядывая в тот угол, где торчал Бовдур, а потом, не говоря ни слова, подошел к Бовдуру и так грохнул его стиснутым кулаком по голове, что тот даже ударился головой о стену.

— Ах ты, вонючий Бовдур! Я тебе раз навсегда гово-рил, чтобы ты не смел ко мне в гости лазить? Не тронь моего! Я заработал, а тебе дудки!

Вместо ответа Бовдур пхнул изо всей силы крестья-нина в живот, хотя сам при этом почувствовал такую боль, что даже вскрикнул. Крестьянин зашатался и оперся спиной о стену.

— Ах, разрази тебя! — крикнул он.— Так-то ты платить за моє добро?

— Чтоб тебе на том свете такое добро было! — крикнул в свою очередь Бовдур, с натугой вскакивая на ноги.— Ты готов за щепоть недокуренного табака человеку голову разбить!

— Да и глаз готов виколоть за своє! — ответил крестьянин.— Моего не тронь! Понимаешь? Сам заработай, вот и будешь иметь. Я твоего, небось не трогаю!

— Ну да, как же, не трогаешь, пока я смотрю! А только отвернусь в сторону, так сейчас цап! Знаєм мы вас этаких!

Вместо ответа крестьянин замахнул кулаком на Бовдура.

— Да что тебе жаль этой жвачки? — сказал тот угрю-мо, глядя на него в упор.— На, вот тебе, если уж так по ней зуб болит! — и, сказав это, Бовдур выплюнул всю пє-режеванную жвачку крестьянину в лицо.

Черная вонючая жидкость потекла по лицу, по боро-де, по рубахе, за пазуху, оставляя за собой черные поло-сы. Дед Панько засмеялся. Мытро съежился, дрожа, на своей подстилке, боясь драки.

— Ну, что ты мне надѳлал? Чтѳ же я с тобой, пес, за 9то сделаю? — прохрипел крестьянин сдавленным от бешенства голосом, подступая с кулаками к Бовдуру.

— Я тебе отдал твоє, да еще с придачей! — ответил угрюмо Бовдур и, не дожидаясь новой брани, пихнул крестьянина коленом в живот так сильно, что тот ахнул, зашатался и брякнулся во всю длину на пол. Совершив это, Бовдур опять спокойно лег в своем утлу, не обра-щая внимання на крики и бешенство побитого крестьянина.

— Это у нас «старший полевой»,— сказал шутя дед Панько Андрею,— он бережет своє пуще глаза и все со-бирается вынуть этому Бовдуру глаз, да все еще как-то милосердствует пока. А оно стоит, ей-богу, за щепотку баги — глаз.

— А вы откуда, хозяин? — спросил Андрей крестьянина, но тот, злобно пыхтя, лежал уже опять на кровати, раскуривал трубку и упрямо смотрел в потолок, как бы не сяыша вопроса Андрея.

— Они из Дорожева,— зашворнл опять, посмеиваясь, дед Панько,— это большое село Дорожев, и живут там больше ухобойники, большие громилы да и воры нема-лые, и все они грызутся за твоє и моє, и так уже на этом помешались, что наконец никто уже не знает, где м о е, а где твоє.

— Эх, моячать бы тебе, дед, запереть бы свои ворота да не молоть ерунды! — огрызнулся на него дорожев-ский.

— Тьфу на твою голову! — ответил со смехом дед Панько.— Уж и этѳ тебе завидно, ненасытный! Ведь это, чай, не твоє, что я говорю!.. Вот и его грешного,— про-должал старик, обращаясь к Андрею,— заперли тоже за «моє» и «твоє»: купил где-то у какого-то єврея шкуру за ЗО кріейцеров], а шкура-то стоила гульдена полтора. Ну, еврей ЗО кріейцеров] взял да и был таков, а его, раба бо-жия, другие евреи схватили да и в «Иванову хату» Ч

Старик опять засмеялся, а за ним Митро и черяово-лосый еврей, которого старик называл «карманных дел мастер». Дорожевский больше не отзывался, только сопел, выпуская изо рта дым прямо в потолок. Андрей все это время стоял у стены около кровати старика, держа на

1 Иванова хата — тюрьма.

руке своє пальто. Ноги у него болели и дрожали, но он не мог принудить себя сесть где-нибудь В ЭТОЙ грязи и мерзости, так она была ему противна. Не будучи в со-стоянии устоять на месте, он начал ходить по камере, пробираясь между кроватями и лежавшими на полу людьми, но и так не мог сделать более пяти-шести шагов в длину. Все эти скверные и печальные события арестант-ской жизни, вдруг, как из ведра, хлынувшие на него, неслись в его голове какой-то пестрой, беспорядочпой, бе-шеной метелью. Вся нищета, вся мерзость, вся испорчен-ность, окружавшие его в этой тесной клетушке и за ее стенами, и во всем мире, на дне всего человеческого об-щества, на которое он теперь был брошен, все это чело-веческое горе налегло на него всем своим невыносимым бременем, окружило его своими широкими цепкими коль-цами, заглушило в его душе его собствеппое жгучсе горе.

А там, за стенами этой гадкой клетки, на дворе, за-литом солнцем и вымощенном гладкими плитами, смея-лись -громким, здоровым хохотом полицейские, играя в «кикс» *. Даже в камере слышны были удары палки о «кичку», слышен был смех и спор, крик каких-то евреев, захваченных на дороге вместе со стадом быков и загнан-ных на участковый двор. Слышеп был скрип железпого рычага, которым кто-то качал воду из колодца. Но больше ничего не было слышно; все тот же суровый мрак, все те же заколдованные, неподвижные тени стояли на гряз-ных, оплеванных стенах, на краватях и на мокром полу.

— Хоть бы знать, скоро ли будет, по крайней мере, вечер,— сказал дед Панько, набивая трубку,— а вы, ба-рин,— спросил он Андрея,— не курите?

— Нет, не курю. Уж чему другому научился, а этому научиться что-то не мог.

— Ну, так вы еще счастливый человек. А я, право, подох бы тут, если бы мне не дали курить. И так у меня в неделю две связки выходит,— этак выгоднее покупать, чем пачками.

В это время Мытро, желая посмотреть долго ли еще до вечера, стал на железную спинку кровати, ухватился, протянув руки, за оконную решетку, подпялся немного вверх на руках и выглянул на двор. Но в ту же минуту послышался какой-то треск, и Мытро, как обварепный, выпустил рѳшѳтку из рук и упал на пол, ударившись боком о жѳлѳзную кровать.

— Ах ты, этакий воряга! Нѳ можешь ты там сидеть сиднем? Будешь еще выглядывать? — послышался со двора крик капрала, который, проходя как раз в это время с плеткой по двору, увидел руки Мытра на решетке и ре-занул по ним изо всей силы плеткой. Мытро ахнул, вы-прямился и с тоской посмотрел на свои руки, на которых виступили поперек два широких синяка, будто две кол-баски. Со слезайи на глазах, но с улыбкой на губах он сказал деду Паньку: «Уже скоро солнышко зайдет!» Потом сел на кровать, отер рукавом слезы и принялся дуть на болевшие руки.

VI

Зазвенел своим тоненьким лязгом замок у двери, за-визжал ключ, приоткрылась дверь, и в эту щель, не пропускавшую ни одного луча света со двора, протиснулась голова капрала.



— Андрей Темера! К господину инспектору! — позвал капрал и тотчас запер дверь за вышедшим Андреем.

По его уходе в камере было некоторое время тихо.

— Порядочный, видно, барчук этот бедняга,— сказал дед Панько.

— Какое! просто бездельник и бродяга,— проворчал себе под нос дорожевский хозяин,— порядОЧНЫХ господ, небось, не водят «цюпасом».

— А порядочных дорожевских хозяев водят? — спросил едко Мытро.

— И ты, жаба, туда же со своей лапой! Помалкивай у меня! — крикнул на него злобно дорожевский.

Опять стало тихо, только слышно было пыхтенье трубки в зубах деда Панька да жалобное всхлипыванье обо-рванца, все еще стоявшего неотступно прд дверью, как будто ожидавшего чуда, которое вдруг распахнуло бы дверь и випустило его на волю с его пятью шістками к его голодным малышам.

Опять лязгнул замок, отворилась дверь, и впустили Андрея с пальто на руке.

— Ну, что вам сказали? — спросило разом несколько голосов.

— Ничего,— ответил печально Андрей,— расспросили и сказали ждать, пока получатся бумаги. Он умолк и при-нялся ходить по камере. Молчали и другие арестанты. Всем вспомнилось, что так вот и каждый из них ждет, и долго уже, получения своих бумаг, а пожалуй, кому-нибудь из них при своем горе заныло немного сердце от сострадания к этому молоденькому барчуку, который по одному слову старости да инспектора осужден был, мо-жет быть, на такое же долгое ожидание, как и они, и так же оторван был одним этим словом от своей работы, от знакомых, от всего привольного чудного мира и заточен здесь в это мерзкое подполье и на дно общественной неволи!..

Первый прервал тяжелое молчание Бовдур. Он под-нялся, как привидение, со своего угла и, подойдя с про-тянутой рукой к Мытру, сказал резко:

— Мытро, давай хлеба.

— Смолы ему горячей, а не хлеба! — сказал дорожев-ский.

Но Бовдур не слушал этого любезного предостереже-ния и, поднося свою руку чуть не к самому носу Мытра, повторил опять:

— Мытро, давай хлеба!

— Да ведь у меня самого мало, нечем будет и по-завтракать утром, пока свежего принесут. А мне надо бы на работу пойти!

— Давай хлеба! — настаивал упрямо Бовдур, не слу-шая никаких доводов.

— Да я же говорю, что у меня у самого мало.

— А у меня нет ни крошки, а я голоден!

— А тебе бы не жрать все. утро, вот и осталось бы на вечер! — сказал дед Панько.

— Молчи, старый мех! — огрызнулся Бовдур и опять пристал к Мытру: — Слышишь ты, давай хлеба! Не слы-шишь?

Но дед Панько на этот раз не стерпел обидного слова. Как юноша вскочил он со своей кровати и застучал по полу деревяшкой.

— Ах ты, гнилобокая кикимора! — крикнул он Бовдуру.— Ты тут что за господин такой, что тебе уже и слова сказать нельзя? Ах ты, голяк беспорточный! Марш в угод гнить, пока тебя черви вконец не сожрут!

И on толкнул Бовдура сильной рукой прочь от Митра, так что тот покатился к самой стене.

— Ну, ну, бросай, бросай, чтоб тебя в горячку броси-ло! — ворчал сквозь зубы Бовдур.

— Пусть тебя самого бросит в ознобі — отбрил дед Панько.—• Чего пристаешь к мальчишке? Твой он хлеб ест, что ли? Туда же лезет со своими лапищами под самий hoc: «Мытро, давай хлеба!»

— А вот так мне нравится, что ты со мной подела-ешь? — упирался Бовдур.

— Да мне-то что с тобой делать, сатанаї Пусть с тобой дела делает леший, а не я!..

Андрею страшно тяжело было слушать эту ссору. Оп начал уговаривать старика, а потом достал из кармана порядочный кусок хлеба и подал его Бовдуру, говоря: — Ну на, поужинай, если голоден. Это у меня еще из дому осталось, да мне теперь не до еды!

— Эх, барин,— вступился дед Панько,— зачем вы хлеб раздаете? Не теперь, так через час, а то и завтра єсть захотите, принесут ведь не скоро.

— Нет, нет, не проголодаюсь,— ответил Андрей,— а если и проголодаюсь, так авось выдержу, пока принесут.

— А єсть у вас хоть с чем послать?

— Есть, єсть! У меня с собой пятьдесят гульденов, это я взял задаток от того, к кому ехал на урок; придет-ся немного растратить этих денег, хотя они, правду сказать, и не мои.

— Ну да, конечно, такой случай вышел, надо человеку поддержать себя, чем придется,— сказал дед Панько.

В это время Бовдур странным и страшним взглядом смотрел на Андрея. Он еще держал в руке хлеб, не бла-годарил, не произносил ни слова, но казалось, будто Андрей дал ему не кусок хорошего белого хлеба, а раска-ленное железо в руку, так исказилось лицо Бовдура, такое дикое, неописуемое выражение приняло оно. Боль, жад-ность или благодарность виражались так на этом лице, это трудно было угадать, да арестанты и не обратили на это никаного внимания. А Бовдур, посмотрев еще минуту на Андрея, как бы измеряя его глазами со всех сторон и испытывая его силу, сжал правой рукой хлеб, откусил от него сразу огромный кусок и молча пополз обратпо в свой угол, где и потонул во тьме,— только слыпшо было глухое чавканье губ, жевавших сухой хлеб.

— Господи, какие разные бывают люди на свете,— начал гуторить дед Панько,— один, вот как наш дорожевский, готов за кусок хлеба своєму брату глаза выколоть, а иной, хоть и сам голоден, отдаст последнее другому. И это, знаете, не только люди, а и целые деревни таковы бывают. В иных деревних так народ смертным боєм де-рется из-за межей, из-за мостиков, из-за клочка трав, из-за репейника,— одно слово, сущий ад! Нищему не подадут, странника не примут, никому не домогут. Все только себе норовят: это моє! это моє! И так они за этим «своим» гоняются, а оно, это «свое-то» все уплывает, все уплывает куда-то, и все людям становится теснее на свете. А по другим деревням люди живут, как братья, мирно, согласно... Ни ссор, ни сплетен, один другому и в работе пособит, и деньгами, и добром своим поможет, и нищего не оставит, и странника приютит, накормит,— ну, и не разоряются как-то, живут и добро наживают, и детям оставляют. Уж кто-кто, а я это хорошо знаю, хоть и не-делго я Христовым именем ходил. А только я могу вам сказать, что на Пидгирью 113 народ много лучше, чем там, на Долах 114.

— Может быть, там беднее,— сказал Андрей.

— Да оно господь его ведает как,— ответил старик,-^ оно-то, видите ли, будто так, будто и не так. Потому на Долах и земли получше, и хозяева побогаче, а только такая уж там язва между народом, такая вражда, что упаси бог. А здесь вот придешь хоть к самому что ни на єсть бедняку, он уж не отпустит тебя с пустими руками, хоть что-нибудь да ткнет в руку.

Между тем, на дворе вечерело. Солнце зашло, а в камере сделалось совсем темно. Дед Панько встал, а за ним и Мытро, стали оба на колени и начали молиться.

— Ну, пора нам ложиться спать,— сказал дед после молитви,— только вот не знаю, где бы тут вас, милый барин, поместить. Уступил бы я вам своє место, да стар я, калека...

— Нет, нет, не надо,— прервал его Андрей,— вот еще чего не доставало! Да я и не хочу спать, ноги у меня мо-лодые, здоровые, эту ночь проведу на ногах, а там по-смотрим, что бог даст.

— Ну да, рассказывайте! Легко говорить, а оно не го-дится,— ответил старик.—Вот бы вы, дорожевский, уступили своє место барину.

— У нас для бар места не припасено,— огрызнулся дорожевский,— пусть баре барствуют, а не лезут в острог, А коли их черт сюда несет, так пусть под кроватью ле-жат. Там привольнее, єсть где развернуться да и некуда упасть.

Андрея неприятно поразили эти жестокие слова, но он промолчал на них и еще раз попросил деда Панька не хлопотать о нем,— он уже сам о себе позаботится...

Вдруг Мытро дернул его за полу и прошептал:

— Вы, барин, еще немножко походите, а я засну, а когда устанете и захотите спать, то разбудите меня, я встану и пущу вас на своє место.

— Хорошо, братец, спасибо тебе,— сказал Андрей,— вот возьми моє пальто, укройся, ночью будет холодно, мне оно, хоть и легкое, а руки уже порядком оттянуло.

Все легли, кто раздевшись, а кто так; один Андрей, широко раскрывая глаза, чтобы не споткнуться на что-нибудь в густой темноте, начал тихо, как душа без покаяння, ходить по камере, мерно стуча ботинками по мокрому асфальтовому полу.

1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26


База даних захищена авторським правом ©refs.in.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка