«наукова думка»



Сторінка21/26
Дата конвертації19.02.2016
Розмір5.65 Mb.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26
— Мы здешние.

— Чего вам надо?

— Что с нашим делом вышло? .

— С вашим делом? Так вы только теперь пришли узнать о нем? Ах вы, пьяницы проклятые! Стоите вы ле-са? Стоите вы пастбшца? А не угодно ли вам нищенской сумы? Ступайте-ка домой, да не смейте и вспоминать об этом! Не все коту масленица! Не трать, кум, сильї, спускайся на дно І

Вся комиссия захохотала, села на повозки и уехала. За комиссией вышел наш адвокат, крадучись как вор, смущенный, как будто пьяный.

— А, вы здесь, вы здесь? — лепетал он.— Я ждал вас, ей-ей, ждал, отчего вы не приходили?

— А много вам наш помещик заплатил, чтобы вы нас задержали в городе, пока тут комиссия рассудит в его пользу?

— Что? как? А! оскорбление!..— лепетал он, садясь на повозку, и дернул что єсть духу со двора.

— Чтоб ты себе шею сломал! — крикнули мы ему вслед. Да и то напрасно — не сломал шеи, собака!

Как вдруг и наш помещик словно вырос перед нами. Он стоял пошатываясь на пороге отворенной двери.

— Хе-хе-хе,— говорил он с пьяным хохотом,— господа общество, граждане, излюбленные люди, уполномочен-ные, а что там слышно? Как идет дельце? Ничего, ничего! Но погодите-ка вы, я вас теперь стану уму-разуму учить! Теперь вы будете под мою дудку плясать! Я вам себя покажу, будете знать!

И сдержал слово! Так нас всех прижал, что и дохнуть некуда. Положим, общество не сразу поддалось. Подали мы жалобу, ее не уважили. Тогда мы решились сплой за-щищать своє право, да этим только хуже себе повредили. Бабы, дети, мужики, старики — все гурьбой повалили из деревни, чтобы не дать помещику занять пастбище. Помещик вызвал войско. Мы попадали перед войском на землю и кричали: «Хоть топчите нас, хоть стреляйте, а мы не сойдем с этой земли, она наша!». Но войско и не стреляло, и не топтало, а только разделилось на две роты да и двинуло на лошадях прямо по хлебам, через заборы в деревню. Пришлось и нам вернуться. Два месяца стояли солдаты в нашей деревне, все, что было получше из скота, перебили и съели, всех нас разорили, а когда уехали, по-мѳщик наш мог ужѳ быть покоѳн; общѳство было сломле-но, разорѳно вконец, оставалось только самим отдаться в руки помѳщику.

Вот такова-то наша судьба. Будет ли когда-нибудь яучше, приведется ли хоть перед смертью вольготнее вздохнуть, господь ведает. А только помещик изо всех рил старается, как бы нас связать еще потеснее, да посильнеє прижать. Пять кабаков открыл в деревне, школы дат, священника выбрал себе такого, что его сторону дер-яшт, живем мы, как быки подъяремные, уже и детям своим не подаєм надежды на лучшую жизнь...

ИСТОРИЯ ТУЛУПА



І

Был на свете тулуп. Простой овчинный тулуп, даже не особенно новый; правда, без заплат, но уже порядком поношенный, пропитанный запахом человеческого пота, с давно поблекшими украшениями, которые когда-то придавали ему вид настоящего покутского 1 тулупа. Словом, теперь это был тулуп обыкповенный, будничный, нев-зрачный, неинтересный для этяографа-любителя 2 и, на первый взгляд, не имеющий ни малейшего права гордиться собой.

А между тем он очень собой гордился и в разговорах с самим собою, которые он вел обыкновенно во тьме ноч-ной, вися на тесте над постелью хозяина, хвастался и кичился необыкновенно.

«Что, в самом деле,— размышлял он,— какой тулуп, какая туба, какое облачение имеет больше прав на гор-дость и почести, чем я? Правда, перед барской лисьей шу-бой, крытой темно-синим сукном, больше кланяются и шапки ломают, перед церковним облачением больше припадают, да что все это значит? Это все только для ви-димости! Потому что, правду сказать, какие же их заслуги? разве только, что дороговизна. Да могут ли они сравниться со мной, простим, бедным тулупом, которыц своим натуральним теплом согревает всю семью? Да! Смело могу сказать, что без меня одного никто, как єсть никто из всей хозяйской семьи не мог бы зимой виглянуть из избы, потому что я их единственный тулуп, един-ственная теплая одежда. И пусть мне . их благородия — лисьи да волчьи шубы — укажут хоть одну одежду,



1 Покутье — часть австрийской провинции Галиции.

2 Этнограф — человек, занимающийся исследованием быта и нравов различных племен.

Которая бы так верой и правдой, так неутомимо и беско-рыстно служпла свому хозяину, как я! Чуть только пер-выѳ петухи пропоют, уже встает хозяин, тащит меня с шеста и отправляется в конюшню давать лошадям резки с овсом. Придет он из конюшни и примется за работу — крошить резку для лошадей, тогда уж хозяйка накиды-вает меня на плечи и в коровник идет доить коровушку. Вернется опа от коровы, опять хозяин меня надевает, идет на двор рубить дрова. Нарубит он дров, напоит лошадей и корову у колодда, воды принесет и возвращается в избу, а мне все нет отдыха. Уже меня надевает дочь, девушка, чтобы идти на весь день прясть богатому соседу, за ложку щей да за доброе слово. Едва она придет туда, как уж служанка этого богача несет меня опять домой, потому что я нужен для иовой службы. Сынок хозяина, семилетний мальчонка, съевши кусочек хлеба с чесноком и чашку теплой «затирки» !, должен идти в школу. Вот он тоже берет меня на свои жиденькие плечи, хотя я достаю ему почти до щиколоток и сзади тащусь по снегу, и идет в школу. Но и тут мне нельзя долго замешкаться. Еще в сенях снимает меня с мальчика парень — слуга другого богатого соседа, которому нужен мой хозяин, чтобы молотить или навоз из конюшни выгребать. А в полдень, когда дети уходят из школы, опять тот же парень несет меня в школу, чтобы я укривал от холода мальчугана по дороге домой, а из дома несет меня опять к хозяину, а вечером я опять отправляюсь за дочкой. И так день-день-ской мыкаюсь я, словно ткацкий челнок, из угла в угод, с плеч на плечи, от работы к работе, всегда готовий к услугам, всегда желанный, с тоской ожидаемый и с бла-годарностью принимаемый. Право, так жить — значит недаром жить! Это значит — исполнять своє назначение, служить усердно, быть полезным! Живя так, можпо чувствовать удовлетворение от исполнения своих обязанно-стей, можно гордиться собой».

Так рассуждал бедняга-тулуп. Одно только его смуща-ло — это, что он слишком скоро изнашивался.

«Чувствую, что недолго уже мне существовать. Того и гляди, швы разойдутся, шерсть вылезет, да даже и кожа кое-где начинает уже лопаться. Что же тогда будет делать



1 Мелкие клецки на водѳ без приправы. Их делают просто, рас-тирая тесто в руках, нѳ раскатывая скалкой, не разрезая и не на-бирая ложкой. Отсюда слово —* «затирка».

мой бедный хозяин? Знаю, что уже давно самое горячеє его желание — сколотить деньги на новый тулуп, но как же далек он от исполнения этого желания! С тех пор, как помещик вырубил свои леса, нет заработка с лошадь-ми зпмой. Овец хозяин не держит, а что зимой своими руками заработает, того едва хватает на какую-нибудь обувь да на подати. Какой же при этом тулуп? А зимой без тулупа хоть ложись да помирай! Эх, тяжела ты, му-жицкая доля!»

II

Однажды случплась маленькая перемена в расписании услуг тулупа. Утро, впрочем, прошло, как обыкновенно.



Тулуп отвел мальчугана в школу, как вдруг прибегает отец мальчика в легкой «полотнянке» К Вбежал он в школу — учителя не было — и, дуя в кулак, торопливо сказал мальчику:

— Дай-ка мне, Юрочка, тулуп. Там барин прислал за мной, чтобы ехать с его подводами в лес.

— Ай, ай! а как же я приду из школы без тулупа? — говорил мальчик, почесывая затылок.

— Что ж делать, сынок, припусти духу, беги скоренько, авось согреешься, ничего с тобой не случится,— сказал отец, надевая тулуп. А за то, бог даст, найду у барина работу получше, тогда вигадаєм и на другой тулуп,— прибавил он, чтобы утешить озабоченного мальчугана.

В тот день тулуп уже ни на минуту не слезал с хо-зяйских плеч. Когда вечером они оба вернулись домой, тулуп лопнул в трех местах на рукавах, и хозяин недоволь-но ворчал, потому что приказчик мало заплатил за работу и даже не велел приходить завтра.

Но главную беду они застали дома: Юрочка лежал больной. Жар пожирал мальчугана, он стонал бессозна-тельно запекшимися губами и все повторял: колет в боку, ай колет!

G этого дня изменилась жизнь тулупа. Мальчик не хо-дил в школу. Что советовали, как выгоняли болезнь, как шептали, сколько слез было, родители и рассказать не могут. Как бы то ни было, но, повалявшись недели две,

1 Полотнянка — холщевая поддевка. 15 Леся Украінкаї т, 7 449

Юрочка выздоровел, Выноелива мужицкая натура! Жар пршпед, кашель остановился, не стало колотья в боку, осталась только слабость. Мальчик порывался в школу, да мать, видя его бессилие, не хотела его отнустить.

Вдруг однажды, как раз вся семья сидела вокруг чашки с затиркой, а тулуп висел на тесте,— отворяются двери, и входят в избу законные сельские общественные в ласти: десятский и присяжний.

— Слава Исусу Христу! 119 — сказали они, входя в избу.

— Во веки веков аминь,— ответил хозяин, вставая из-за стола.

— Время обедать,— сказала хозяйка.

— С богом святым, благослови вас бог,— ответила об-щественная власть.

Минуту в избе царило молчание.

— Прошу садиться,— сказал хозяин.

Вдасть села на скамью.

— Что же вас, господа, к нам привело? — спрашивает хозяин.

— Да мы-то, кум Йван, не сами от себя,— сказал присяжний, почесав затылок,— нас господин начальник по-слал.

— Ахти, что случилось? — ахнул хозяин.— Ведь я, кажись, мирское отработал.

— Дело тут не в работе,— сказал десятский,— а вот вы маяьчика в школу не посылаете120. Господин учитель представил его к оштрафований), Придется вам гульден121 у платить.

— Гульден? Господи! — вскрнкнул Йван.— Да ведь мальчик-то был болен!

— А кто же это знал? Почему вы учителю об этом не доложили?

— Ах ты, боже мойї Да нешто мне до того было? — сказал Йван.

— Ну, и мы тоже тут ни при чем. Нам приказано взять с вас гульден штрафа.

— Питайте меня, жгите меня на медленном огне, если найдете во всем дворе гульден наличными.

— Это не наше дело, куманек милий,— сказали присяжний и десятский,— мы, кум, мирские слуги: что нам велено, то мы и должны исполнять. Нет денег, нам при-казано брать, что можем. Вот тулуп!

— Кум! в этом тулупе все наше добро! — крикнул хозяин как у жал енний.— Без него никому из нас не в чем будет из избы на мороз высунуться!

Но напрасны были все мольбы. Тулуп уже был в руках десятского, который, посмотрев его, сказал, качая головой.

— Ну, два-три гульдена он еще пожалуй стоит!

— Не бойтесь, кум,— сказал присяжний,— тулуп ваш не пропадет. Мы отнесем его к Юдке, вы сегодня принесете гульден — сегодня же мы вам и тулуп этот отдадим.

— Кум, бога вы не бойтесь! — сказал Йван.— Откуда я вам этот гульден возьму! Ведь я без тулупа зимой ничего заработать не могу!

— Какое нам дело? Возьмите откуда хотите! Нам строго приказано.

— Да ведь тулуп мокрый,— сказала хозяйка, ломая руки,— хоть бы его Юдка высушил раньше, чем бросить куда-нибудь в клеть.

Но вдасть уже не слушала этих слов. Десятский взял тулуп под мышку и, ни с кем не простясь, ушел из избы. За ним ушел и присяжний. Оставшиеся в избе после того, как унесен бнл тулуп, испытнвали такое чувство, как будто винесено било тело кого-нибудь самого дорогого из семьи. Минуту сидели они как остолбенелне и только потом, словно по команде, обе женщини громко заридали, мальчик отер слезн рукавом, а сам хозяин сидел угрю-мо у окна; он взглядом провожал властей, которне, во-рвавшись неожиданно, как вихрь, унесли именно то, без чего вся семья вдруг стала вдвоє беднее и совсем беспо-мощна.

III

Прошла неделя с этого дня. Йван каким-то чудом до-бил гульден, отнес войту и получил позволение взять назад заграбленний тулуп. Вместе с десятским пошел он к Юдке, радуясь, что, по крайней мере, опять в избе будет тулуп. Но радость его скоро прошла. Когда Юдка винес тулуп из клети, Йван уже издали почуял запах гнили. Мокрий тулуп, пролежавши неделю в сырой клети, сде-лался вовсе негоден к употреблению, сгнил и расползался под пальцами. Йван ахнул и даже за голову схватил ся.



— О, чтоб вас бог наказал! — сказал он, обращаясь то к десятскому, то к Юдке.

— Ну, а меня за что? — ответил Юдка.— Разве я обя-зан сушить ваши тулупы?

— Я тоже в атом не виноват,— говорил десятский,— мне сказано взять, я и взял, остальное меня не касается.

— Побойтесь вы бога! — сокрушался Йван.— Я запла-тил гульден и потерял тулуп! Кто же мне за мой убыток заплатит?

Юдка и десятский только плечами пожали.

К СВЕТУ!


(Рассказ арестанта)

І

Ученые естествоиспытатели говорят, ЧТО СЛОИ ВОДЫ, лежащие на самом дне морской глубины, представляют из себя настоящую «мертвую воду». Огромный столб верх-них слоев, давящий каждую частицу нижнего, лишает ее всякого движения, всякой жизни. Солнечный свет сюда не доходит, здесь не водится никаких живых существ, не отзываются здесь даже ни единым отголоском ни водяные течения, ни бури, ни землетрясения. Единственное движе-ние, какое здесь можно бы наблюдать, это вечное беспре-станное падение миллионов трупов и скелетов от живых существ, которые некогда, порой довольно-таки давно, жили и гуляли там, вверху, красовались на солнце, купались в тепле, качались на могучих морских волнах. По-гибнув, они медленно, медленно опускаются вниз — осо-бенно эти маленькие фораминиферы, диатомеи 122 и прочая мелюзга, составляющая главную массу морского населення,— трупы их медленно проникают в слои, все более и более насыщенные кислородом и углекислотой, разла-гаются, как бы сгорают в них, и только спустя много вре-мени, в виде микроскопических шариков и кристалликов, достигают дна и ложатся на этом болыпом кладбище, что-бы в будущем, через тысячи лет, создать меловую скалу.



Должно быть, тяжело и грустно ЭТИМ нижним слоям воды вечно стоять и цепенеть на мертвом дне, в страшной тьме, под неслыханным гнетом, среди одних трупов. Тяжело и грустно им, особенно, если в них скрыто отзовется та вечная, неистребимая сила, без которой нет ни единой частицы в природе. Живая неистребимая сила внутри, а вокруг — тьма, гнет ужасный и бесконечное кладбище!

А что, если в этих несчастных, на вечную смерть осу-жденных частицах зашевелится порой, раз в тысячелетие, легкий оттенок МЫСЛИ — вы думаете, ЧТО ЭТО невозможно? Но ведь и наш мыслящий мозг, что же он такое, если не собрание тех же частиц кислорода, углерода и других элементов? О, как горька, мучительна должна быть подоб-ная мысль — греза этих морских частиц!

— Мать-природа! Откуда такая несправедливость к нам? Неужели мы хуже тех, которые там вверху над нами гуляют, качаются и красуются в чудном свете? И от-чего бы тебе не установить очереди, отчего бы не отпу-стить нас хоть на минутку туда, вверх?

Но мать-природа не знает чувствительности и не слу-шает мечтаний.

— Стану я с вами, дураками, возиться! — ворчит она.— Если чувствуете в себе силу, так пробуйте сами ввірваться наверх! Точно мне делать нечего, стану я еще вас подымать!

Да, пробуйте сами ввірваться!

Не случалось ли вам видеть подобные явлення в жиз-ни человеческой? Ох, случалось, милые мои, кому же не случалось их видеть? И от каждого такого случая ныло ваше сердце и теперь еще ноет, если вы попытаетесь поставить себя мысленно в положение этих бедных ЖИВЫХ частиц человеческого общества, осужденных завистливой судьбой на вечную тьму, на тупой застой, на безвестную смерть. Ведь и мы все — разве мы не такой же нижний слой среди народов? Разве каждое сильное здоровое дви-жение свободных и счастливых народов не отзывается болью, гнетом, толчком на нашем народном теле?

А каждый из тех, которые ценою страшних усилий, иногда ценою существования самых близких людей, вирвались хоть на одну ступень выше этого темного спу-да,— разве он не чувствует порой невольного ужаса и боли при одной МЫСЛИ об атом спуде и о том, что не будь того или иного счастливого стечения обстоятельств, он, пожалуй, и поныне пропад&л бы там, темный, беспомощ-ный, был бы не человеком, а частицей массы человеческой? И разве не заболит наше сердце при воспоми-нании о тисячах тысяч таких, которые, подобно нам, силились вирваться из этой тьмы, тосковали о свете, стремились к свободе и теплу — и все напрасно! И не почувствуем ли мы жуткой дрожи, вспоминая о жизни и кончине таких никому не известных, забытых, часто по-пранных и оплеванных единиц, и когда нам станет ясно, что иногда только глупейшее в мире обстоятельство, сле-пой случай, шутка, необдуманное слово, одна пылинка столкнула их с дороги и навеки сбросила обратно в ту тьму, из которой они вот-вот уже собирались вибраться на волю?..

Такие мысли сверлили мой мозг и отгоняли сон от моих глаз во время долгих, долгих ночей и дней, прове-денных в тюрьме. Мои товарищи по несчастью, которых и самих что-то сверлило и мутило внутри, не могли найти для меня слова утетения, напротив, я видел, что они самп часто гораздо больше нуждались в таком целитель-ном слове. Чтобы не сойти с ума среди этой сутолоки горя, мы разговаривали, рассказывали друг другу — не о себе, а о других, далеких, и все-таки о горе. Один из таких рассказов, который глубже других затронул меня, я предлагаю теперь читателям. Тот, кто мне ато расска-зал, был — я умолчу о его «специальности» — парень еще молодой, полный сил и отваги, не лишенный доброго, ис-тинно человеческого чувства, воспитанный по-мещански, кончивший народную школу, учившийся ремеслу, словом, он тоже немало потратил силы и средств, чтобы выкараб-каться наверх, вийти в люди,— ну, а вышел он... Но не об атом речьі

Шестой раз уже сидел он под замком и знал весь аре-стантский обиход, чуть не всю историю каждой камеры: кто в ней сидел, за что, на какой срок был осужден, как обращались с арестантами прежде и как теперь, и т. д. Это была живая тюремная летопись. Надзиратели считали его неугомонным бунтарем и давали ему ато чувствовать беспрестанными дисциплинарными наказаниями. Но он не унимался и вспыхивал, как порох, едва только замечал, что где-нибудь поступают не по правилам, что в чем-ни-будь обижают арестанта. Особенно часто бывали у него стычки с часовым, который ходит под окнами тюрьмы и должен смотреть за тем, чтобы арестанты не выглядывали в окна и не разговаривали друг с другом. Несколько раз солдат грозил ему, что будет стрелять, если он не уйдет от окна, но он преспокойно сидел, не говоря ни слова, и только когда солдат начинал щелкать курком, он соска-кивал с подоконника и кричал:

— Ну, ты! ведь я знаю, что ты не смеешь стрелять!

— А почем вы это знаете? — спросил я раз.

— Как ато почем знаю! Я сам был свидетелем, сам видал!

— Что видали?

— Э, да ато целая история, после которой часовым запретили стрелять! Вот лучше я вам ее раяскажу, пусть там бедный рекрут не беспокоит себя. Ведь и он, бедня-га, что ему прикажут, то и должен исполнять.

И

— Два года тому назад,— начал он,— вот как раз два года кончилось, сидел я тогда в этой дыре под следствием. Двоє нас только было тогда в камере, я и какой-то бари-нок, Журковский по прозванью. Кто он такой был и за что сюда попал, атого я уже не помню. Как-то раз вечером, уже после вечернего обхода, мы уже разделись и спать легли, вдруг слышим шаги тюремщика и громкий скрип ключей в замках. Наконец, отпер. В камеру ворвался сноп желтого света от фонаря, и в атом свете мы увидали какую-то съеженную, полуголую, тощую фигурку. Тюрем-щик толкнул ее вперед и втолкнул в камеру,— она, видимо, не могла попасть туда сама достаточно скоро.

— Вот тут тебе одеяло и простыня! — крикнул тю-ремщик, бросив ати вещи на голову фигурке и прибив ее зтим почти к земле.— Ложись спать, посуду получишь завтра.

Сказав ато, тюремщик запер дверь и ушел. В камере стало темно, как в погребе, и тихо, как в могиле. Только изредка мы слышали, будто кто-то рубит ножами мясо на доске,— ато наш новый товариш; зубами стучал. Осень, видите ли, была уже поздняя, две недели после «всех святих» холод такой, что упаси господи.

— Кто ты такой? — спрашиваю я окоченевшего то-варища, не вставая с постели; согрелся уже было я кое-как, и не хотелось вставать, а в камере было-таки холод-новато, потому что окно должно было стоять открытым — иначе духота.

Товарищ наш молчит, только еще пуще забил тревогу зубами, и сквозь эту дробь слышно стало всхлипыванье. Жаль мне стало парнишку, потому что я уже догадался, что это какой-то совсем еще зеленый «фрейер» 1. Встал я и постлал ему ощупью постель.

— Ну, ну,— говорю,— тише, не плачь! Раздевайся и ложись спать!

— Не... не... мо... гу,— едва пролепетал он.

— Почему?

— Я... я... очень... озяб.

Господи! я к нему, а он весь окоченел, словно кость, ни рукой, ни ногой пошевелить не может. Каким только чудом дошел он до камеры, не понимаю. Встал и баринок мой, сняли мы с парня его лохмотья и раздели его совсем догола, растерли хорошенько, завернули в простиню и одеяло и положили в постель. Через каких-нибудь четверть часа слышу я, вздыхает он, шеве-лится. .

— А что? Лучше тебе? — спрашиваю его.

— Лучше.

— Руки, ноги оттаяли?

— Еще не совсем, но уже лучше.

— А ты откуда?

— Из Смерекова.

— Так тебя верно жандарм привел?

— Ну да. Гнал он меня сегодня с самого утра чуть что не голого и босого по морозу. Десять раз я падал по дороге, не мог идти. Он меня бил ремнем, так я уже шел, что делать? Только в корчме в Збоисках немного мы отдохну-ли, там еврей мне водки дал.

— А как же тебя зовут?

— Иоська Штерн.

— А, так ты жид?

— Ну да, жид.

— А черт тебя подери! Хоть убей, не узнал бы я из твоего разговора, что ты жид, так ты чисто по-нашему говорили».

— Что ж, я вырос на деревне, между мужиками. Я был пастухом.

— А сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Да за что же ато тебя сюда, в самый этот острог упрятали?

— Ах, я не знаю! Говорил жандарм, что мой хозяин пожаловался на меня за кражу со взломом, только я, ей-богу, ничего не украл, только свои бумаги, ей-богу, только свои бумаги!

И он стал всхлипывать и реветь, как дитя.

— Ну, ну, молчи, глупый,— говорю,— ты ато все завтра судье расскажешь, а меня ато вовсе не касается. Спи теперь.

— Ах, жандарм говорил, что меня повесят! — причи-тал Иоська.

— Да ты ошалел, что ли? — крикнул я.— Курам на смех! где ато ты слыхал, чтобы за такие пустяки вешали?

— А мой хозяин говорил, что меня закатают на десять лет в острог.

— Ну, ну, не бойся, бог милостив, перемелется. Только спи теперь, а завтра поговорим днем.

Мы замолчали, и я скоро захрапел. Только и хоро-шего в тюрьме, что сплю, словно заяц в капусте.

III

Только на другой день могли мы хорошенько рассмо-треть новичка. Мне даже смешно стало, что я вчера мог не узнать в нем сразу жида. Рыжий, с пейсами, нос изо-гнутый, как у старого ястреба, фигура съеженная, хотя на его возраст вовсе не тощая и хорошего роста. А вчера, когда мы его растирали впотьмах и только слова его слы-шали, об атом вовсе нельзя было догадаться!



И он тоже со страхом стал озираться по камере, как испуганная белка. Он поднялся, когда мы с барином еще оба лежали, умылся, оправил свою постель и сел на ней в углу, да уж и не шелохнется, словно заколдованный.

— А что, голоден ты? — спрашиваю его.

Молчит, только еще как-то больше съежился.

— Ты что-нибудь вчера ел? — спрашивает барин.

— Да... вчера... когда жандарм собирался меня вести, войтиха дала мне немного щей и кусок хлеба.

— А, вот как, теперь уже знаєм! — улыбнулся барин.

Дал ему позавтракать — изрядный кусок хлеба и вче-

рашнюю котлету. Бедняга даже задрожад. Хотел как-то благодарить, да только слезы на глазах показались.

И вот, видите, еще одна неожиданность объявилась в атом мальчугане. На вид он совсем жид, а в натуре его казалось не было как єсть ничего того, что называют «жидовщиной». Тихий, послушный, без всякого признака самохвальства, не охотник до разговоров, но если, бы-вало, прикажешь ему что-нибудь сделать, так он бросал-ся к работе, как искра. Било что-то такое натуральное, мужицкое во всей его повадке. Когда нечего было делать — а какая там у нас в камере работа! — он любил сидеть молча в уголке, скорчившись, охватив руками ко-лени и положив на колени подбородок, только глаза, бы-вало, блестят из темного уголка, словно у любопытной

МЫШКИ.

— Ну, расскажи-ка нам, какую ты это такую страшную кражу совершил, что жандарм тебе за нее даже ви-селицей грозил? — спросил его раз барин, когда уже было видно, что мальчишка несколько успокоился и освоился.



— Ах, барин,— сказал Иоська и задрожал всем те-лом,— долго это говорить, а мало слушать. Это очень глупая история.

— Ну, ну, рассказывай, а мы послушаем. Все равно, тут нам нечего более умного делать, так можем и глупую историю послушать.

— Рос я у Мошки, кабатчика в Смерекове,— начал Иоська,— сначала я играл вместе с его детьми и называл Мошку «тате», а Мошиху «маме». Я думал, что они мои родители. Но скоро я заметил, что Мошка своим детям заказывает хорошие халатики, а Мошиха одевает их каж-дую пятницу в чистые рубашечки, а я в то же время хо-дил грязный и оборванный. Когда мне кончилось семь лет, мне приказали смотреть за гусями, чтобы они не делали потрав. Мошиха не смотрела, холодно ли, дождь ли идет нли жарко, а все выгоняла меня из дома на луг и все меньше да меньше давала єсть. Терпел я голод, пла-кал не раз на лугу, но все ато ничуть не помогло. Дере-венские мальчики лучше со мной обращались. Они давали мне хлеба, сыра, допускали меня к своим играм. При-вык я к ним, а потом стал их виручать в присмотре за гусями. Был я на свои лета сильный и ловкий, и деревен-ские хозяйки начали сами доверять мне своих гусей, а потом телят, когда их дети должны были ходить в школу.

За это я получал от них хлеб, горячее, а иногда в пра-з днин и несколько крейцеров. Мошиха была очень скупа, так она и рада была, что я дома єсть не просил. Но когда Мошкины дети узнали, что я ем мужицкую стряпню, так прозвали меня «трефняком» 123 и начали меня дразнить, а потом и сторониться от меня.

Сначала мне это ничего не метало, но скоро я почув-ствовал эту неприязнь очень больно.

Мошка нанял своим мальчикам бельфера (учителя), чтобы он учил их чтению и письму. Это было зим ой, так что и у меня было свободное время. Но когда я подошел к ним, чтобы и себе поучиться читать, то мальчики стали кричать, толкать меня и щипать и, наконец, со слезами заявили матери, что они вместе с «трефняком» учиться не станут. Кажется, сама Мошиха их к этому подговорила, очень уж меня эта ведьма ненавидела, хотя и не знаю, за что. Поэтому она сейчас, как только дети подняли крик, прибежала и вытолкала меня вон из комнаты, говоря, что ученье не для меня, что они слишком бедны для того, чтобы еще для всяких нищих держать бельферов. Запла-кал я, да что поделаешь? Пойду, бывало, на деревню, играю с деревенскими ребятишками или присматриваюсь, как старшие мастерят телеги, сани или другую утварь. Часто целой толпой бегали мы к кузнецу, кузница кото-рого стояла на краю села, и там по целым часам присма-тривались к работе. А так как я был сильнее всех маль-чиков, то кузнец не раз приказывал мне раздувать мех, или молотом ударить, или точило вертеть. И как же я тогда был счастлив! Как я горячо желал, если уж ученье не для меня, так хоть иметь в руках какое-либо ремесло!

Весной опять возвращался я на луг, к гусям и телятам, которых Мошка скупал по окружным деревням и, продержав немного, возил во Львов продавать. Смерековский луг велик, изредка только порос кустами, так мне и не при-ходилось много бегать. Бывало, сяду себе где-нибудь на п|)игорке, отточу ножик и давай строгать, долбить, выре-зьівать что-нибудь из дерева. Сначала маленькие лесенки, шїуги да бороны, потом клетки, ветряные мельницы да веялки. Через год я был уже таким мастером, что всех деревенских ребят за пояс заткнул. Стал я фабриковать трещетки да скрипучие чучела для отпугивания воробьев от пшеницы, проса, конопляников, и продавал я такие чучела по десять крейцеров за пару. Скоро я заработал столько, что мог уже купить себе кое-какие столярные ин-струменты: долотца, буравчики и пр. Дальше я принимал-ся уже за вещи покрупнее, охота у меня была такая. Чуть что увижу, так сейчас мне и хочется это сделать. Зимой сидел я по целым дням то у столяра, то у кузнеца, помо-гая им и приучаясь к их работе. Было мне уж шестна-дцать лет, а Мошка и не думал виводить меня в люди — сделал из меня пастуха, да больше и не заботился ни о чем. Я даже не знал, кто я такой родом. В деревне знали только, что Мошка привез меня откуда-то маленьким; был даже слух, будто я сын какого-то Мошкипа родственника, который не оставил после себя никого, кроме меня, а вместе со мной немалое наследство, и что будто Мошка захвати и присвоил это наследство себе.

— Жаль тебя, Иоська,— говорили мне иногда мужики,— такой ты разбитной парень и к ремеслу охоч, а что из тебя выйдет?

— Что же может выйти? — отвечал я.— Выйдет мир-ской пастух.

— Эх, совести нет у Мошки, что он так о тебе не ду-мает!

— Он говорит, что он беден, что нет у него средств,— говорил я.

— Не верь ты старой лисе! Есть у него деньги и даже немалые, да он все своим «бахорам» (детям) припасает. А тебя вот даже богу молиться не научил.

Во мне что-то бунтовалось от таких слов. Начал я сам

о себе думать.

— В самом деле,— думаю,— чего я тут дождусь? Даром на Мошку работать — ато я всегда успею. Хоть бьі ремеслу какому-нибудь виучиться, все же был бы свой кусок хлеба в руках. Да как же мне этого добиться? Как мне вирваться от Мошки? Куда мне деваться, особенно, когда я даже не знаю, откуда я родом, кто был мой отец и есть ли у меня где-нибудь родня?

Наша корчма стояла на большой дороге. В нее часто заходили жандарми, ведя с собой скованных арестантов во Львов или в Жовкву. Сначала я страшно боялся этих дюжих грозных молодцов, одетых в темное, с ружьями на плечах и в шапках с блестящими султанами из пе-тушьих перьев. Со страхом и трепетом, съежившись у печки, слушал я часто, как они разговаривали с Мошкой или с деревенскими хозяевами. Говорили они обыкновенно

о страшних для меня вещах: о пожарах, о ворах, о бродягах, и в этих разговорах я очень часто слышал слово: «бумаги». «Если у него нет бумаг, сейчас же его задержать».-— «Ого, вижу, у него бумаги не в порядке».— «Если бы у него была хоть одна путная бумага, я бы его отпустил». Да что же это за бумаги такие,— думал я не раз,— что такая в них сила єсть, что одна бумага может прохожего человека защитить от жандарма с ружьем и с петушьим султаном? Но я не мог найти на это ответа и тем сильнее пугала меня мысль о бумагах. Как же я могу пуститься в путь, не имея бумаг? Ведь меня сейчас же, на нервом шагу поймает жандарм и поведет бог весть на какие муки! Я дрожал всем телом при этой мысли. Чем я чаще думал об освобождении от Мошки, тем чаще грези-лись мне эти бумаги. Они даже снились мне, эти бумаги, старые, пожелтевшие, с огромными печатями, смотрели на меня с грозным сморщенным лицом или смеялись надо мной противными беззубыми ртами. Я был тогда очень несчастен. Все, кого только я об этом спрашивал, подтвер-ждали, что без бумаг ни в путь пуститься невозможно, ни быть принятым к кому-либо в ученье. Но откуда же я возьму ЭТП. бумаги? Кузнец советовал мне спросить о них Мошку, ведь он должен же был получить какие-ни-будь бумаги после моего отца.

Да, спросить у Мошки! Если бы мне было так легко подойти к Мошке! Прежде, когда я был мал, он был со мной приветливее, когда же я начал подрастать, он меня сдал совсем на руки своей женег-ведьме и почти никогда ни о чем со мной не разговаривал. Мне даже казалось, что он избегал меня. С тех пор, как мне люди сказали, что он, должно быть, взял деньги после моего отца, я начал внимательнее присматриваться к нему; я понимал, что такое моє внимание беспокоит его,— он как-то беспокойно мялся, когда мы порой оставались наедине, как будто его что-то грызло. «А что,— думаю себе,— если бы когда-ни-будь этак, когда жены дома не будет, напасть на него ВДРУГ, может быть, и удалось бы узнать от него хоть что-нибудь?» Вот и решился я, при случае, так и сделать.

Случай такой скоро выдался. Мошиха уехала в Жов-кву, в корчме никого не было, только один Мошка, вот я подошел к нему и говорю:

— Реб (господин) Мойше, люди говорят, что у тебя єсть какие-то бумаги после моего отца.

Мошка вздрогнул, будто его оса ужалила.

— А ты это откуда знаешь?

— Да люди говорят.

— Какие такие люди?

— Да все, как єсть на деревне.

— Ну, а тебе зачем эти бумаги? Ведь ти даже читать не умеешь!

— Да, но все-таки я хотел бы знать. Значит, они у тебя єсть?

— Есть, єсть, эти нищенские бумажонки! крикнул Мошка раздраженно, как будто я не знаю какую неприят-ность сказал.

— Нищий был твой отец, растратил все добро, а тебя мне на беду оставил. Какая мне от тебя польза?

— Знаешь что, реб Мойше,— говорю я,— от дай мне эти бумаги. Я себе уйду, если я тебе не нужен.

— Что? — заорал Мошка.— Ты хочешь уйти? Да ку-да же ты, дурак, пойдешь?

— Я бы хотел поступить куда-нибудь в учение, по-учился бы ремеслу.

Мошка захохотал во все горло.

— Ступай, ступай, капустная твоя батка! Ты дума-ешь, тебя кто-нибудь примет? Ведь за ученье заплатить надо, а к тому же еще надо уметь читать и писать, да еще и не по-еврейски, а по-гоевски !.

Я словно остолбенел. Наконец собрался с духом и сказал:

— Так ты хоть покажи мне эти бумаги, я хочу по-смотреть на них.

— Тьфу! — крикнул Мошка.— Вот пристал, словно репьях к тулупу! Ну, ступай, покажу тебе твои сокрови-ща! Еще-счастье твоє, что я их до сих пор не сжегі

Это последнее слово поразило моє сердце, как ножом. А что, если бы Мошка и в самом деле сжег мои бумаги? Ведь я был бы тогда беспомощен, как лист, оторванный от дерева. Ни сам бы я не знал своего происхождения, ни

меня никто нѳ знал бы. Я бы тогда с места двинуться не смел, я был бы навсегда прикован к Мошкиной скамье, был бы закабален на всю жизнь. Дрожь меня прошибла при этой мысли, какой-то тусклый свет замерцал перед глазами. G большим усилием овладел я собой и пошел спокойно за Мошкой в чулан.

Чулан этот был деревянный, пристроєними сзади к корчме, а вход в него был из сеней. В нем было только одно узкое окошечко, забитое накрест железными полосами. Там Мошка прятал всякие вещи, которые брал от мужиков в залог, и все, что было у него подороже. Там было полно тулупов, барашковых шапок, сапог, в сундуке лежали кораллы, люди говорили даже, что там на дне были у него старинные дукаты и талеры. Несколько раз пробирались к этому чулану воры, но никогда не могли его взломать, потому что был он крепко построен, а Мошка держал чутких собак. Дверь чулана была низкая и узкая. Мошка должен был наклониться, чтобы войти внутрь. За ним вошел и я.

— А ты сюда зачем? — огрызнулся он на меня.

— Как зачем? Ведь ты велел мне идти.

— Да ведь не сюда же! Подожди в сенях!

— Все равно,— говорю,— я подожду и здесь, ведь я ничего здесь у тебя не съем!

Мошка вытаращил глаза и уставился на меня, как будто он меня в первый раз в жизни увидал. Не знаю, что ему во мне не понравилось, только он плюнул и от-вернулся. Потом он влез на сундук, протянул руку к полке, прибитой под самым потолком, и достал оттуда пачку пожелтелых бумаг.

— Вот твои дрянные бумаги,— буркнул он, показывая мне их издали.

— Дай, я хочу их рассмотреть,— говорю я и протя-гиваю руку.

— Ну, что же ты, дурак, в них увидишь,— ответил

Мошка,— и зачем тебе это? Сиди у меня, если тебе здесь хорошо, и не ищи себе беды! -

И он положил бумаги опять на полку.

— Пойдем отсюда,— говорит он,— теперь можешь успокоиться. А что тебе люди обо мне говорят — я знаю, у людей языки длинные — ты тому не верь. Это все враки!

— Что враки? — спрашиваю я.

■— Эх, с тобой говорить все равно, что горохом о стену бить,— проворчал Мошка и почти вытолкал меня из чу-лана, а потом, заперев его на ключ и на замок, пошел в корчму.

1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26


База даних захищена авторським правом ©refs.in.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка